– Тут тебе еще одно письмо. Но как бы сформулировать… оно по служебной связи пришло и не совсем письмо, а скорее, телефонограмма. Записывал я впопыхах, и не очень сформулировано. В общем, был удобный случай, и я из штаба армии с твоим батей связался. Застал его в служебном кабинете, что редкость. Повезло…
Земляков пересказал короткий, но такой нужный разговор. Получалось, что Лавренко-старший письма получал, но с катастрофическим опозданием, писал в ответ, но не доходило…
…– Безобразие, конечно. Найти человека на фронте не могут, понимаете ли, – критиковал работу почтовиков Земляков. – Но в данном случае почтарей можно понять – кидает тебя по европам изрядно. Ничего, главное – все живы и здоровы. Вот – даже больше стало на свете мужчин Лавренко.
– Спасибо, товарищ старший лейтенант.
Земляков похлопал по плечу:
– Можно бы и без чинопочитания в такой момент. Ладно, покури пока тут, осмысли. То есть, подыши свежим воздухом и осмысли.
Дунай и линию фронта опергруппа перешла за Земуном.[36] Ниже по течению громыхало и ухало – наши уже штурмовали Белград. А здесь было тихо, темно, немцы даже ракет не пускали, лишь колыхалась стылая речная вода, да из-за ближних домов доносился неясный механический шум. Бойцы оперативной группы вернули плащ-палатки сопровождающим морякам и лодка ушла в речную тьму – низкая, бесшумная и «быстрорастворимая», как выразился старший лейтенант Земляков.
Собственно, он – Земляков – и командовал группой до прибытия на место выполнения задания. Или до боя. Нужно признать, в звании обер-штурмфюрера начальник несколько преобразился: наглость так и перла, нос надменно задран, даже очки появились иные – позолоченные, надо думать, особой германской модности. Впрочем, пятнистая камуфлированная куртка, огромная кобура и изобильно распиханные за поясом и везде где можно, гранаты-колотушки, делали старшего лейтенанта донельзя воинственным и лихим. Остальные члены группы были попроще. На Тимофее и Сречко была довольно отвратительная форма – полу-югославская, полу-власовская: шинели из невнятного буро-коричневого материала, под ней – вроде гимнастерки, но клапаны на карманах «трезубые», старинного, еще австрийского образца, этакая дрянь – с непривычки сразу внутрь кармана и не залезешь-то. Документы соответствующие – рядовые чины Русского охранного корпуса[37]. На пилотках белогвардейские кокарды, шевроны… тьфу, короче. Тут кто бы ни поймал – враз расстреляет. Фрицы шлепнут из мнительности, наши и югославские партизаны – из понятных и определенных чувств. Для убедительности и поддержки элегантного камрада Землякова часть группы была в эсэсовской форме: приданный оперативникам сержант-радист Шелехов немецким языком владел свободно, ему форма шарфюрера вполне подходила, с Неродой было сложнее – «шпрехал» он на траншейном уровне «хенде хоха», посему пришлось театрально маскировать. Способ вызывал сомнения, сам Нерода считал, что «как дурик в кино» выглядит. Тимофею кинофильмов с такими эффектами смотреть не доводилось: старшему лейтенанту забинтовали щеки и шею, испятнали бинт какой-то пахучей мазью, а на лоб прилепили волдырь – этакий, назревший, страшноватый, очень натуральный, но, видимо, из крашенного целлулоида. Как взглянешь, так и вздрогнешь. Фурункулез, вот он, натуральный и однозначный. Понятно, в таком состоянии даже отъявленный эсэсман лишний раз на вопросы отвечать не станет, промычит что-нибудь. Вроде бы, достоверно.
Эффектнее всех выглядел Торчок. Надевать белогвардейскую форму Павло Захарович наотрез отказался, сообщив что его «три раза под оту статью подводили». Несознательный сержант имел суровый отдельный разговор с Земляковым и Неродой, но внушение не повлияло. Но шестой человек в группе нужен был позарез, брать из войсковой разведки было бессмысленно – вводить в курс дела некогда, да и профиль у боевых хлопцев иной. Пришлось временно увольнять Торчка из армии. Гражданскую одежду отыскали, но выглядел в ней Павло Захарович странновато. «Упырь упырем», справедливо отметил Нерода. В пальто и черной шляпе, с затасканным саквояжем, Торчок казался то ли замаскированным мастером пыточных дел, то ли казначеем-ворюгой, который за пачку паршивых рейхсмарок семью продал и в бега пустился. Земляков в отместку за упрямство выдал Захаровичу документы на имя штабс-капитана-гаупатмана Русского охранного корпуса господина Протасова аж 1882 года рождения. Павло Захаровичу пальто и штиблеты действительно порядком прибавили возраста. Торчок посопел, проглотил бранное, и сообщил, что штабс-капитану полагается два «нагана». С оружием проблем не было – Земляков сказал несколько прочувственных слов о жадности и вписал в офицерскую книжку «штабс-капитана» еще один ствол.
36
Земун – в 1944-м году город недалеко от Белграда, на правом берегу Дуная. В настоящее время район столицы Сербии.
37
Русский охранный корпус (нем.