Мама вносит кварту воды, миску и полотенце, и идет назад, в темную мастерскую. «Праведница, — думает раввин. — Она не хочет оставаться со мной в одной комнате, потому что женщине нельзя быть наедине с мужчиной. Она, бедняжка, строгих правил и даже не присядет к столу. Но если я уйду, она еще больше огорчиться. Ведь она готовила для меня и моего сына». Раввин встает и надтреснутым голосом начинает:
— День шестой…[122]
Мама стоит у порога и смотрит на раввина с уважением. На нем покоится Шхина[123], святая Тора лучится с его лица. Владыка мира, чем она заслужила то, что такой важный еврей делает кидуш у нее в кузнице! Но ее радость омрачена. Ей кажется, что раввину все по плечу, а между тем его сын не захотел порадовать отца, прийти на ужин. И ведь этот парень — такое тихое дитя, каких в нынешние времена и не увидишь, тем не менее он огорчает своего отца. Похоже, вся эта раввинская семья состоит из тихих упрямцев, вон и дочка тоже…
За ужином раввин жует один и тот же кусок и смотрит на шкафчик со святыми книгами. Он вынимает одну, перелистывает, кладет рядом с собой и вынимает другую — и так, пока возле него не вырастает горка книг в потертых кожаных переплетах. Потом он внезапно вспоминает, что хозяйка старалась для него. Он пробует одно блюдо, другое и отодвигает от себя тарелки. Его тревога и озабоченность возрастают, и при мысли, что он оскверняет субботу своим беспокойством, раввин начинает досадливо барабанить пальцами по столу, закусывает губу и оглядывается сверкающими глазами, словно он сидит у себя дома, за своим раввинским столом, и строго, с упреком смотрит на своих непокорных детей.
— Когда я сказал сыну, что буду у вас, он в тот же миг решил про себя, что он не придет. — Раввин даже краснеет от злости. — Чьи это книги?
— Моего покойного мужа.
— А ваш сын в них когда-нибудь заглядывал?
— Когда он был моложе, он ночи напролет изучал их, но теперь…
— Он читает современные романы, — заканчивает мамину фразу раввин, вскипая от гнева. — Не удивительно! Когда начинают с таких книг, кончают настоящей мерзостью.
— Разве это плохие книги? — спрашивает мама, потрясенная и огорченная до глубины души. Ее покойный муж всю жизнь берег их как зеницу ока.
— Нет, не плохие, — отвечает раввин чуть спокойнее. — Но это философия. Она для тех, кому за сорок. В прежние времена, когда люди постоянно изучали Тору и были порядочными евреями, эти книги их не портили. То есть они и тогда могли сбить с пути, но опасность была меньшей. Однако когда их читают в мальчишеском возрасте, с них падают, как с кривых ступеней, на самое дно преисподней. Нынешние еретики считают себя умнее не только богобоязненных евреев, но и древних ученых. Теперешняя молодежь совсем сбросила с себя груз еврейства.
— Простите, ребе, мой муж изучал эти книги и на старости лет, даже когда он был болен. Но он не сменил их на нынешние.
— Именно потому, что ваш муж был в летах и болен, он не мог развить такую прыть, как ваш сын, — сердито восклицает раввин и тут же спохватывается. — Что вы сравниваете прежние поколения с нынешними! Впрочем, как я могу иметь претензии к вашему сыну, разве мой лучше? Ну, пора уже читать благословение после трапезы, — заканчивает он каким-то измученным, погасшим голосом.
Мама не осмеливается сказать ему, что он ничего не ел. Она вносит воду для омовения рук. Раввин омывает пальцы, проводит рукой по лбу, словно утишая свои бурлящие мысли, закрывает глаза и начинает раскачиваться. Он читает благословения быстро, поспешно, чуть ли не глотая слова, и мама, все еще стоящая по ту сторону порога, напрасно старается уловить конец благословения, чтобы ответить «аминь». Внезапно раввин впадает в задумчивость, сбавляет темп, произносит стих за стихом с глубокой сосредоточенностью, раскачиваясь все сильнее. Он хочет отогнать мысли, врывающиеся в его благословение после трапезы, но они не оставляют его.
— Милосердный, Он будет царствовать над нами во веки веков… Где же Твое обещание, Владыка всего мира, что если три поколения занимаются изучением Твоей Торы, Тора не уйдет от такой семьи во веки веков? Ведь мои прадеды были абсолютными праведниками и великими раввинами. Впрочем, это противоречие, в сущности, не является противоречием. Слова наших мудрецов, да будет благословенна память о них, истинны и святы. Когда гость прибывает на постоялый двор, где он всегда останавливается, а его не впускают, он идет в другое место. Тора пришла к моим сыновьям, но они не впустили ее в свои сердца.
Милосердный, Он будет благословен на небесах и на земле… Моя единственная дочь не хотела мужа из Мирской ешивы[124] она выбрала писателя из ярых безбожников. Теперь она с ним в Варшаве, а моя семья пожимает плечами. Мои домашние, которые читают газеты, говорят, что они о нем никогда не слышали. Но она верит, что он еще станет большим человеком во вратах нечестивости. Ни Торы, ни величия, так чем же он лучше в ее глазах ешиботника из Ломжи[125] или из Мира? Кто знает, может быть, он даже не возлагает по утрам тфилин. Может быть, это мой недосмотр, что я не поехал взглянуть на него и не взял у него честное слово, что он хотя бы будет соблюдать субботу и возлагать тфилин.
124
Знаменитая ешива, основанная в 1815 году раввином Шмуэлем Тиктинским в белорусском местечке Мир. С 1944 года и до сих пор Мирская ешива («ешиват Мир»,
125
Город в восточной части Польши, неподалеку от современной границы с Беларусью. В 1883 году в Ломже раввином Элиэзером Шулевичем была основана крупная ешива. Отделение Ломжинской ешивы, существующее до сих пор, было открыто в 20-е годы XX века в Петах-Тикве.