— Дороже матери? — спросил Конурбай и глянул Берюкезу в его постоянно бегающие глаза.
И Берюкез сказал:
— Я понял тебя, Конурбай. Дай мне отборную дружину, и я помчусь в город Таш-Копре и заставлю Алмамбета покинуть свое войско. А ты возобнови битву с черной костью.
И Конурбай повел свое миллионное войско на войско Алмамбета, а Берюкез во главе дружины поскакал в город Таш-Копре, в Цветущее Ханство.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Сыновний долг
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
В городе Таш-Копре было пустынно и тихо, ибо все люди пошли за Алмамбетом защищать на поле брани свой покой и приют. Если говорить о времени года, то начиналась осень; если говорить о времени дня, то приближались сумерки; если говорить о времени Азиз-хана, то шел ему девяносто третий год, ибо он был на семьдесят лет старше своего единственного сына.
Азиз-хан томился в ожидании Алмамбета; его беспокоила тишина. В этом безлюдье казался ему явственней голос ветра в листве. Впервые голос ветра говорил ему о старости.
Азиз-хан томился под бременем жизни. Сияние солнца поднималось к гребням гор, и в полосе этого сияния рисовые поля казались не рисовыми, а снежными, и они напоминали о старости. Белые цапли неподвижно стояли на берегу реки, седые нити свисали с их голов, напоминая о старости. Пришли служанки, чтобы подмести дорожки сада. Так недавно были они детьми, а теперь их виски посеребрились, и серебро напоминало о старости.
Азиз-хан томился под бременем жизни, но жаль ему было сбросить это бремя. Он думал о том, что жизнь прекрасна; что зимой хороши утра, когда падает мягкий снег; что весной хороша заря, когда постепенно выступают белые вершины гор; что летом хороши ночи, когда капли дождя разговаривают с листьями деревьев, а осенью хороши сумерки, вот как сейчас, когда в небе тянется длинная вереница диких гусей, вороны летят по две, по три, по четыре, а на земле трещат жуки и ветер поет в листве, поет о старости.
Так думал Азиз-хан и задремал под свои думы. И вдруг почудилось ему, что ветер говорит человеческим голосом. Он открыл глаза и увидел перед собой дружину, возглавляемую красивым, стройным, богато одетым джигитом, чьи глаза бегали, как зайцы, и нельзя было понять, который из этих глаз заяц, а который — зайчиха. Азиз-хан узнал его и спросил:
— Зачем пожаловал Внук Неба в мой жалкий дом, когда хан страны, сын мой Алмамбет, занят делами битвы?
Берюкез крикнул:
— Где мать твоего сына? У меня дело к ней.
Азиз-хан почуял недоброе в словах Берюкеза и сказал:
— Я и мать моего сына передали все дела в руки Алмам-бета. Иди со своим делом к нему.
— Надоел мне твой Алмамбет! — крикнул Берюкез. — Да и ты слишком долго живешь на земле!
С этими словами Берюкез выхватил из ножен меч и, отведя помутневший взгляд, размахнулся. Хлынула кровь, и, отделившись от левого плеча и склонясь на правое, как чара, украшенная двумя сапфирами глаз, скатилась старая голова Азиз-хана. Так был избавлен отец Алмамбета от бремени жизни.
Берюкез оглянулся. Дружинники опустили глаза. Лица их изображали ужас. Убить старость — это самый страшный из грехов земли!
Берюкез приказал:
— Окружите со всех сторон вход во дворец, чтобы йикто не помешал мне. Здесь осталась еще мать Золотокосого!
И, увидев, что дружинники вздрогнули, он добавил:
— Не бойтесь: я не стану пачкать свой меч в ее крови.
Дружинники поступили, как приказал им сын хана ханов, а Берюкез пошел на поиски Алтынай. Женские покои были пусты. Берюкез направился в сад. Приближаясь к реке, он увидел чинару, возвышавшуюся над всеми деревьями сада. В тени чинары сидела старая, но еще не дряхлая женщина и вышивала. Берюкез понял, что это Алтынай. Стройная девушка лет двенадцати, очень красивая, сидела у ее ног. Это была младшая сестренка Алтынай, выкупленная из рабства матерью Алмамбета. Круглая сирота поселилась у старшей сестры, жены хана. Звали ее Бирмискаль. Она сидела на ковре, маленькая и недвижная, как бронзовый кумир, и соседями ее были кувшин, золотые пиалы[8] и раскрытая книга.
Берюкез притаился за стволом чинары и услышал голос Алтынай:
— Когда нет со мной Алмамбета, кровного жеребенка моего, золотокосой моей радости, жизнь кажется мне бременем. Вот я и сижу под сенью чинары, посаженной мной в честь моего сына, и мне чудится, что я нахожусь под крылом Алмамбета. Развей мою тоску, Бирмискаль, прочитай мне красивые слова, начертанные в книге.