– Вы о чём?
– Вот думаю, не стать ли настоятелем в каком-нибудь монастыре…
– Настоятелем?
– Да… Монастырским управленцем, который по-настоящему блюдёт закон. Хочу показать другим пример, как должно вести себя начальство.
Я усмехнулся.
– Ну вы придумали тоже… Как вы собираетесь управлять монастырём? У вас и монашеского удостоверения нет.
– Разумеется, это шутка. Просто пришло в голову. Но не обманывайся на мой счёт. Это вовсе не из благих намерений. Я не собираюсь после десятка лет блужданий записываться в добросовестные монахи. Просто я выдохся. Да и тяжело стало куда-то ездить: везде требуют документы… Но главное, я физически измотан – только и всего.
– А где вы были всё это время?
– Да шатался тут и там… Точно бешеный пёс. Пока ты медитировал, я блуждал и блуждания были моим хваду. Что, хочешь послушать? Рассказать тебе, как скитался бешеный пёс?
Какое-то время Чисан не мог решить, куда отправиться. Говорят, у каждого человека должно быть пристанище, а для него больше такого места не было. Шёл дождь. Струи воды беспощадно буравили однослойную монашескую рясу. Гудели автобусы, люди куда-то спешили. Куда идти?..
Чисан подумал, не поехать ли ему в монастырь Судокса, где он принял монашеские обеты. Начать там всё сначала. Он купил билет до Сапгё и встал в конец очереди.
…В первом классе я ездил в Судокса на экскурсию. Величественные павильоны, крытые черепицей. Блестящие позолоченные будды, безмолвно восседающие на высоченных помостах. Сверкающие осколки солнечного света на бритых головах. Разноцветные картины. На одной из них – замахнувшийся огромным мечом великан с большими выпученными глазами. Рычащий тигр, вот-вот готовый броситься на тебя. А рядом – старик с белой бородой до самого пупа. Шестнадцать хмурых учеников Будды. Но что удивительно, я совсем не был напуган – наоборот, было такое чувство, будто я вернулся в дом, где когда-то жил. Долговязый человек с ясными глазами, одетый в серое турумаги[40], погладил меня по голове и пробормотал: «Лицо монашека. Лицо монашека». На меня напал страх, я оттолкнул его руку и бросился к друзьям. Это было очень странно – питать тёплую приязнь к грозным великанам на буддийских картинах и испугаться приласкавшего меня человека. А ведь он оказался провидцем. Я-таки стал монахом. Хотя нет. Он ошибся. Никакой я не монах.
Стоявший впереди человек уже подходил к контролёру. Внезапно Чисан развернулся и зашагал обратно к вокзалу – перекусить. В кошёлке не нашлось ни одной монеты. На него снизошло умиротворение. О-о, так вот как легко на душе, когда ветер в карманах! Ещё бы избавиться от этого бренного тела. Когда он вышел из закусочной, кто-то, примостившись рядом, подставил ему зонт. Это была женщина в годах, с хитрецой во взгляде. Она смотрела с характерным прищуром видавшей виды старой проститутки, в которой, однако, осталась ещё искра былой красоты.
– Откуда пожаловали?
– Простите.
– Чего извиняетесь? Я всего лишь спрашиваю, из какого вы монастыря.
– Не из какого. Потому и извиняюсь.
– Хо-хо, видали зануду! Ну а куда путь держите?
– Не знаю. Простите, виноват.
– Ай-ай… Жаль, голубчик.
Смерив его сочувственным взглядом, женщина развернулась и ушла. Автобус уже отъезжал, пробиваясь сквозь завесу дождя. Женщина вернулась. Тихо посмеиваясь, она вдруг по-дружески шепнула:
– Познакомить тебя с красоткой?
– Ну если бесплатно, давайте, – трагично, как солдат в ночь перед боем, ответил Чисан. Женщина снова прищурилась.
– Хо-хо. Вон оно как. Так и знала, что прикидываешься. Давай хотя бы за столько, – она подняла к его подбородку три пальца.
– Извините. Я же сказал – у меня правда ни гроша.
Ему в самом деле было неловко. Будь у него всего три тысячи вон, а лучше пять, он бы заплатил этой женщине комиссионные и перекинулся разок-другой в карты с какой-нибудь девчонкой, и та, снимая невезучую колоду, пережёвывала бы напрасную досаду на неприбыльный дождливый день; распил бы с ней пару бутылок сочжу и имел бы шанс послушать её историю… О-о, оказывается, это несподручно, когда ветер в карманах! Внезапно струи дождя ударили по щекам. Чисан закашлялся. Поливал дождь, однако на улице было оживлённо. Он смотрел на людей. Смотрел только на женщин. Только на их груди. Потом незаметно сунул руку в штаны и сжал съёжившийся мягкий комок плоти. Он мял его, с глубокой обидой глядя на качающиеся груди проходящих мимо женщин, на их налитые, будто готовые лопнуть, ягодицы. От его отчаянных манипуляций плоть понемногу набухала и твердела. О-о, так я живой! Трогая свой пробудившийся орган, он убедился, что жив, и тогда наконец вздохнул с облегчением.