– Что желаете?
Она рассматривала меня и Пори, сгорая от любопытства.
– Кофе, пожалуйста, – сказала Пори.
Я хотел было заказать виски, но передумал и сказал: «Мне тоже».
Когда, отхлебнув кофе, я зажёг вторую сигарету, Пори пробормотала, будто говоря сама с собой:
– Даже не знаю… Вы были таким благочестивым… А теперь вон курите…
У меня вырвался смех.
– Я ещё и выпиваю.
Пори не притрагивалась к кофе. Она не отрывала взгляд от кружки, обхватив её ладонями, будто какое-то сокровище.
– Ты знаешь Чисана? – спросил я.
– Да.
– И что ты о нём думаешь?
– То есть как – что?
– Думаешь, он отступник?.. Какой-то пропащий монах, которому нет спасения?
– Не знаю. Кажется, в нём что-то есть… Но я считаю такое отношение к жизни неправильным.
Я раздумал рассказывать ей о смерти Чисана.
– У него случилось кое-что важное.
– Что?
– Пробуждение.
Пори отпустила чашку и изумлённо посмотрела на меня.
– Что думаешь?
Она не ответила.
– Разве не здорово? Все его презирали, считали безнадёжным и пропащим, а он пробудился… На самом деле никакой он не пропащий, а значит, те, кто его порицал, просто не видят дальше собственного носа.
Пори снова обеими руками обхватила чашку.
– Если Чисан-сыним достиг пробуждения… то и вы сможете.
Я затушил сигарету.
– Как?
– У вас есть шанс. Вы курите, пьёте… Но ведь не встречаетесь с женщинами?
Я вдруг увидел, как она прекрасна. Её нельзя было назвать красавицей – отчего же её лицо стало так прекрасно? Я не раздумывая ответил:
– Решено. Начну прямо с этой минуты. Но за это сперва надо выпить. Угостишь?
Она согласилась, чем немало меня удивила.
Мы пошли в ближайший китайский трактир. К моей досаде, отдельной комнаты не оказалось. Разделённый перегородками зал был заполнен посетителями, они подозрительно поглядывали на нас. Мы заняли столик в углу, сев друг напротив друга. Я заказал две порции чачжанмёна[59] и бутылку гаоляновой водки. Ожидая заказа, мы сидели молча.
Принесли еду. Первым делом я налил себе до краёв и залпом выпил.
– Ешь, – сказал я Пори, жуя кусок маринованной редьки. Она покачала головой. Пори сидела, поставив локти на стол и подперев подбородок руками, и пристально наблюдала, как я пью. Проклятье. Злясь на самого себя, я налил вторую стопку. Из-за соседних столов на нас бросали острые взгляды. У меня горел лоб, но Пори была спокойна, как будто сидела за письменным столом у себя дома.
– Сыним…
Я посмотрел на неё, держа в руке стопку.
– Начните всё с нуля.
Я одним духом проглотил водку. Потом взял бутылку и налил ещё.
– Люди всегда так говорят, когда проблема не касается их самих… – Я осушил рюмку. – Только это несерьёзно.
– Пускай это не моя проблема, но что же – и говорить нельзя? – возразила Пори. – Если это касается тебя самого, то и нечего рассуждать. Надо действовать.
Посетители за соседним столиком ушли, их место заняли другие. Каждый раз, когда открывалась и закрывалась дверь, к голове приливал жар и я спешил влить в себя огненную гаоляновую водку. Пори по-прежнему сидела не шевелясь, подперев подбородок руками, и пронзительно смотрела на меня.
– Когда я закончу учёбу, пойду в монастырь, – сказал она.
– Хочешь стать монахиней?
– Нет. Хочу получше узнать ваш мир.
– Лично мой? Или вообще мир, в котором живут монахи?..
– И тот, и другой.
Никто из нас не притрагивался к еде, лапша засохла. Пори изредка подносила стакан к губам и медленно, словно изучающе, пила воду; я время от времени закусывал сладко-солёной редькой. Водка кончилась. Лицо горело, голова кружилась.
– Тебе пора домой. А то будут беспокоиться.
– Я предупредила, что могу задержаться.
– Это твоя мать взяла трубку?
– Да.
– Она ничего такого не сказала?
– Мама всё знает. Я показывала ей ваше письмо.
Я вспыхнул и схватил бутылку. В ней не осталось ни капли. Я поспешно налил себе чай.
– Мама тоже верующая буддистка.
– Вот как. Значит, ей тем более всё известно.
– Что именно?
– Она должна знать этот порочный и омерзительный мир лицемеров.
– Это ужасно… Вы всё время так говорите.
– Ничего не поделаешь. Это факт.
– А я верю. И знаю.
– Знаешь что?
– Что все ваши поступки и слова – это борьба, чтобы обрести истину, найти правду… И эта ваша показная порочность…
Я притянул котомку.
– Не стыди меня.
– Она хуже лицемерия.
– Неужели?
Я повесил котомку на плечо и встал. Пори тоже поднялась.