Черный всадник с соилом мчался прямо на него, беззвучно, неостановимо, как дух, и это было самое непонятное: «Откуда взялся? Чего хочет?» И вдруг вспомнил: «Он! Это он был тогда на бугре!..»
Несущийся конь и человек в тымаке заполнили его сознание громом копыт, когда было уже поздно. Бежать?! Но куда? Пески, ложбины, ползучие барханы еще, быть может, и укрыли бы его, но голый как бубен такыр…
Взгляды их встретились: горящий — старика и затравленный — Ажигаленко.
«Это же глаза Туйебая! Он смотрит на меня! А вовсе не его внук!»
В последний миг рука изменила Сары, и дубинка, просвистев мимо головы, ударила парня по плечу.
— Она же была твоей сестрой! — выкрикнул Сары с болью и яростью, пролетая мимо скорчившегося от боли человека. — Твоя сестра! Сестра! — хрипел Сары, поворачивая коня.
Он хотел подскакать и объяснить этому червяку, извивающемуся на земле, за что мстит, но Ажигаленко видел только зловещего старика, опять летящего на него, играющего смертельным соилом.
— Свинья! Проучу тебя! Проучу! — рычал старик, напрасно стараясь распалить себя. Не осталось в нем прежнего: ни злости, ни ненависти. Глаза Туйебая все так же неотрывно глядели на него: «Что ты делаешь, Сары?! Он же твой родич! Мой внук! Пожалей щенка!»
Сары поравнялся с парнем, безвольно опустил соил. Ажигаленко тут же воспользовался оплошностью: схватился за узду, всей тяжестью повис на ней и остановил вороного. Извернулся, проворно и цепко обхватил шею коня, а свободной рукой дотянулся до широкого пояса Сары. Теперь оставалось сбросить старика на землю…
Сары увидел холодные глаза парня. Они смотрели как бы из маски, через две прорези, в которых тлел безжалостный огонек. Глаза были близко-близко, и Сары, медленно сползая с седла, понимал, что это конец.
«Кого пожалел?! Этого звереныша… Обесчестил дочь, а теперь прикончит тебя!»
Словно кто-то хлестнул старика по лицу. Изогнулся, кинул повод и, мгновенно перебросив соил в левую руку, коротко, с оттяжкой ударил. И еще. Еще. Красная пелена застлала глаза. В лицо брызнуло что-то теплое. Ослепленный яростью, Сары ничего не видел, только влажный и длинный звук, когда человек хватает остатки воздуха, донесся до него. Парень провалился вниз, цепляясь слабыми пальцами за гриву, а жеребец вдруг испуганно фыркнул, рванулся вперед, подминая под себя и топча копытами бесчувственное тело. Рука Ажигаленко, запутавшаяся в поводе, не отпускала коня. Весь в мыле, хрипя и кося глазом, вороной мчался через такыр, волоча за собой мертвеца.
Поздно ночью у одноэтажного домика, где помещалась Узекская милиция, остановился всадник. Он посидел в седле, словно раздумывая. Потом спешился. Привязал повод к крепкому некрашеному штакетнику и, уходя, неожиданно прижался лицом к конской гриве. Затем, твердо и тяжко ступая, преодолел ступени, вошел в коридор. Справа за открытой дверью горела сильная лампа. Молодой лейтенант, отложив иллюстрированный журнал, который листал, поднялся навстречу, уважительно здороваясь и разглядывая вошедшего. Перед ним стоял высокий кряжистый старик с темным будто опаленным, лицом и густой бородой, в которой сверкали серебряные нити.
— Садитесь, отагасы[54], — предложил лейтенант, пододвигая стул. И добродушно добавил: — Что случилось, аксакал?
Он ждал, что старик заявит о пропаже барана или, на худой конец, верблюда. Вошедший пасмурно глядел на него, помолчал и, так и не присев, негромко сказал:
— Убил человека. Вот пришел… Делайте что хотите…
Лейтенант засмеялся, потрогал жидкие усики — предмет его постоянной заботы и расстройства:
— Вы убили?! Сколько человек? Двух? Трех?
Но старик так глянул на него, что лейтенант сразу посерьезнел:
— Что за шутки?
— Разве человека убивают в шутку?
— Не понимаю. Расскажите, что произошло…
Старик поднял громадные ладони, провел ими по лицу. Руки у него были широкие, загорелые, в шрамах. Как у чабана или табунщика. В электрическом свете рукав чапана казался вымазанным суриком.
«Кровь!»
Не только рукав, но и грудь, плечи отливали красным, будто на улице шел кровавый дождь. Дежурный уже пристально вгляделся в старика, и что-то подсказало ему: дело серьезное. Он снял трубку, нервно накрутил номер: за все время существования поселка о таких делах и не слыхали… Потом нетерпеливо постучал по рычагу, с досадой подул в трубку и, не дождавшись ответа, бухнул кулаком в перегородку:
— Казбек?! Почему трубку не берешь?