Перед глазами поплыли картины детства, проведенные вместе с Пеилжаном.
Когда мальчишкой Нурали переселился в их дом, отец Пеилжана — Сурыкбай не слыл богатым, но жил в достатке и был разворотлив в делах. В старину в казахских семьях было принято баловать сыновей. Этому обычаю следовал и Сурыкбай. Но сирота Нурали больше, чем праздную лень и шалости, любил слушать сказки, песни, кюи. А худющий, с вечно разбитым носом Пеилжан рос неслухом и сорванцом. Ему ничего не стоило посквернословить при гостях, приезжавших в дом отца, не раз заставлял он плакать и младшего по возрасту, более тихого по характеру Нурали. Одну драку Нурали хорошо помнит до сих пор. Доведенный насмешками и подзатыльниками Пеилжана, он не выдержал, бросился на него и отобрал биту-кулжа[57]. Заревев, разбрызгивая слюни, Пеилжан кинулся к печке, схватил кочергу и ударил ею Нурали.
Другой мальчишка тут же и испугался бы, проникся бы жалостью. А Пеилжан с ликованием захлопал в ладоши и победоносно заорал: «Так тебе и надо!»
Теперь, когда они выросли, старший брат снова перешел дорогу Нурали. Что же это за человек, его брат, безжалостный и черствый от рождения?
В это время вновь раздался настойчивый стук в дверь.
— Войдите, — собрав силы, проговорил Нурали. Дверь отворилась. В комнату вошел… Пеилжан.
Нурали всего заколотило. «Япырмай![58] Да он собственной персоной явился, не стыдится говорить со мною, идет на все, лишь бы предупредить мою встречу с Орик! Нет, видно, и вправду у него камень в груди вместо сердца…»
— Хорошо ли доехал, как здоровье? — задавал как ни в чем не бывало обычные при встрече вопросы Пеилжан, удобно усаживаясь в кресле напротив.
Нурали еле выдавил в ответ:
— Как видишь, приехал.
— По слухам, ваша экспедиция работает убыточно. Не падай духом, раз решил и зимою бурить, значит, найдешь воду, если только она там есть.
Нурали опомнился:
— Ты сюда явился, чтобы сказать мне об этом?
Пеилжан несколько поежился под взглядом младшего брата.
— Нет. — Он старался говорить как можно увереннее, но голос звучал фальшиво, глухо. — Нурали… — Приняв горестную позу, Пеилжан делал многозначительные паузы поело каждого слова. Птенцы, вырастая, покидают гнездо. Братья, выросшие в одном доме, умирают в разных. Неразлучны они тоже только в детстве, а вырастут — каждый идет своим путем. Каждый живет так, как подсказывают ему разум и сердце. Вот и мы росли вместе, а дороги в жизни выпали нам разные. Не обижайся, у меня тоже есть и сердце, и чувство сострадания к тебе, но любовь — это своенравный тулпар[59], с ним не совладаешь. У меня не хватило сил обуздать его. Мы с Орик договорились… — Он заглянул в глаза Нурали, тот молчал. — Знаю, нелегко услышать все это, но сказать тебе в утешение мне нечего.
— Отчего же, говори, скажи еще что-нибудь!
— Нет, — поднимаясь с кресла, сочувствующим голосом ответил Пеилжан. — Прошу только об одном: не волнуй понапрасну Орик, не ищи с нею встречи. Ничего не изменишь.
Он вышел.
Нурали стоял посреди комнаты бледный, покачиваясь с носков на пятки, крепко сжав кулаки, затем тяжелым шагом подошел к креслу, вновь опустился в него и так сидел, закрыв лицо руками. В нем кипел гнев оттого, что с таким безразличием и вероломством втоптано в грязь его самое светлое чувство — любовь к девушке. Обида, оскорбленная гордость, стыд — все смешалось и восстало против удара, который нанес ему его собственный брат. Наконец, собравшись с силами, он откинулся на спинку кресла, в котором только что с гордостью восседал Пеилжан, стал размышлять…
Теперь случившееся лишало его не только Орик, но и Пеилжана.
В детстве было всякое: ссоры, споры… И все-таки тяжело терять единственного брата. А вдруг… вдруг эта красавица сама соблазнила его? На беду мне, может, случилось так, что виновата Орик, а вовсе не он, не Пеилжан? Тогда… Тогда, может, и не следует его так жестоко осуждать, кто знает…
Час спустя Нурали, с трудом передвигая ноги, медленной походкой подходил к общежитию треста. Орик завидела его еще издали и… поспешила навстречу.
На лице — ни тени смущения (не то что страдания!). Выглядит она прекрасно, кажется, чуть похудела только. Но… его встречного взгляда избегает.
— Здравствуй, Нурали! — Голос осекся, задрожал, сквозь смуглую кожу проступил румянец. — Идем поговорим.
Шли молча. Обогнули общежитие, присели на скамейке чьего-то палисадника. И… ни слова друг другу. Первой заговорила она:
— Наверное, Пеилжан сказал тебе уже…