Думы, думы… Но они не ушли далеко и от Орик. «Говорят, человек переживает в своей жизни и весну, и лето, и осень с зимою. Разве сейчас у нас не светлая весна, а впереди — не жаркое лето? И когда мысленно поднимаешься над всем тем, что произошло, то невольно содрогаешься: «Чего же тебе не хватало, Орик? Как понять тебя?»
Безысходная тоска овладела им, он боялся пошевелиться, чтобы снова не ощутить боли в сердце…
Вдали, у одинокой гранитной скалы Кзыл-Тас, показался лагерь. Пока подъехали, солнце склонилось почти к самому горизонту.
Среди равнинной пустыни скала издали бросалась в глаза своей коричневато-красной массой. Нурали почудилось, что этот бездушный камень обагрен кровью молодого батыра, что не красный цвет камня переливается под скользящими лучами заходящего солнца, а стекает с вершины к подножию — кровь…
Машина затормозила в центре небольшого поселка гидрогеологической экспедиции — несколько небольших домиков и камышитовый, под шифером, барак. Одну половину барака занимала столовая, другую — красный уголок. Снаружи и изнутри помещение тщательно обмазано и побелено. Поодаль от лагеря в землю вкопаны металлические цистерны с солидолом, бензином, соляркой. Еще дальше — движок, который снабжает лагерь энергией, левее — склады, справа возвышаются остовы буровых станков ЗИФ-150.
Экспедиция ведет изыскания для будущего здесь — после возведения мощной плотины на Сырдарье — моря. Она должна представить точные расчеты всех предстоящих работ. Собственно, такую же цель преследует и археологическая экспедиция Кайракты, которая находится километрах в пяти — десяти отсюда. Хотя у нее своя задача — выявить и вывезти с территории будущего моря ценные памятники старины. Работы ведутся в быстром темпе, даже, может быть, несколько поспешно. Лишь Нурали вышел из машины, его сразу же окружила толпа. Пожилой мастер, который работал вместе с Казикеном, начал первым:
— Вот так, всего-навсего случай, а парня нет… Никто не виноват, видно, судьба. Такой был толковый электрик, опытный, а тут — на тебе: за оголенный провод под напряжением ухватился незащищенной рукой! Видно, на роду написано, иначе и не скажешь…
— Комиссию создали, чтобы установить причину смерти? — спросил Нурали еще как о постороннем деле, еще не понимая всей непоправимости случившегося.
— Нет, ждали вашего приезда, — пояснил стоявший рядом его заместитель.
— В министерство, в инспекцию сообщили? Пока оттуда не прибудут люди, мы не сможем… — При этих словах Нурали несколько встрепенулся, словно стал ближе к реальности.
— Только что сообщили по рации. Из Алма-Аты вылетает самолет, к ночи будет здесь.
— Где установили гроб, дома?
— Нет, в красном уголке, — ответил пожилой мастер. — Там жена Казикена.
Нурали быстро шагнул вперед, за ним поспешили члены комиссии и несколько рабочих постарше. Он первым открыл дверь помещения и обмер… Черные занавески на окнах, черный креп гроба… В изголовье — жена Казикена Кунимжан. Черные волосы но завязаны, как обычно она носила, в тугой узел, а рассыпались и покрывают плечи, спину. Лицо, которое еще недавно оживляла солнечная улыбка, осунулось, посерело. Не шелохнувшись, застыв в одной позе, женщина смотрит на покойного. Нет, для нее он не обезображен и не обуглен. Он, ее Казикен, самый прекрасный, самый любимый на земле человек.
Нурали не мог собраться с силами, чтобы подойти ближе к Кунимжан, сказать ей нужные слова. В этот миг он совершенно забыл о своем горе. Оно отошло куда-то в сторону.
— Сестрица, — тихо заговорил он наконец, присаживаясь с правой стороны. — я любил Казеке, как брата. Что теперь поделаешь, крепись, сестренка, пожалей себя.
Молодая женщина подняла на него глаза, полные слез. Узнав Нурали, сказала тихо:
— Осталась я, ага[63], одна, а без него нет мне счастья на земле… — И не выдержала, зарыдала, — Почему, почему смерть не пожалела его? Он и пожить-то еще не успел…
Выло за полночь, когда Нурали добрался до постели, но заснуть не мог. Вот так все эти последние дни: стоит остаться одному, как тяжелые мысли наваливаются на него, а если и забудется в тревожном полусне, подступают кошмары, какие-то видения, связанные то с Орик, то с Пеилжаном, еще более худым и бледным. Сейчас, откуда ни возьмись, Казикен окликает его: «Ага!» — и заглядывает со своей юношеской непосредственностью в глаза. Потом все заслоняет горестный образ Кунимжан; она в глубоком трауре и смотрит с укором, словно обвиняет его, Нурали, в смерти любимого.