Гульжамал побледнела и вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась Салимгирей мгновенно очутился рядом, склонился над ней, пряча страдающие глаза, погладил по голове.
— Ну не надо! Не надо! — тянул он ласково и певуче. — Зачем ты пила? Ведь знаешь: тебе нельзя!
— Да, да, — кивала она, всхлипывая.
— Разве так можно? Вытри слезы…
— Сейчас, сейчас, — с готовностью соглашалась дна. — Это все жара. Пройдет. Только… Моя сумка…
«Ребенок! — думал о жене Салимгирей. — Слишком спешит жить!» И тут они чем-то похожи. Не скупятся. Не откладывают на черный день, на последнюю минуту. Разве и он не был таким в ее годы? И разве, женившись на ней, не остался верен себе?
А Гульжамал уже капризно повторила:
— Где моя сумка?
Она достала платочек, пудреницу и через несколько минут стала почти прежней — молодой, красивой, довольной жизнью и внешне беспечной женщиной. Только припухшие глаза да покрасневший носик напоминали о слезах.
Вечер продолжался своим чередом. Жалел и Тана ушли в дальний угол веранды и там, словно отделившись от всех, танцевали, вернее, топтались под музыку.
— Она знала тебя раньше? — спросила Тана и слегка отдалилась от Жалела: ей нужно было видеть его глаза.
— Да.
— Я так и подумала. Помнишь то совещание, когда ты выступал с проектом? Уже тогда догадалась…
Какая-то тень — предчувствие, печаль, неуверенность — промелькнула по лицу, и она прильнула к нему, откровенно, не стесняясь, словно они были одни не только на этой ярко освещенной террасе, но и во всем мире.
— Тебя не отнимут у меня? — шептала она. — Правда ведь? Правда! Скажи!
— Нет-нет, — торопливо произнес он. — Нас теперь никто не разлучит! — И, вспомнив, что похожие слова он когда-то говорил Гульжамал, сжал плечо Таны: — Дай слово, что ты моя. Только моя!
— Да-да, — задыхаясь сказала она. — Вся! До последней капельки!
Она сказала это так убежденно, что Жалелу на мгновенье стало страшно.
— Я никогда… Слышишь, никому и никогда этого не говорила.
Что-то дрогнуло в его душе, сдвинулось. Еще студентом он как-то переходил весной речку — а уж лед разбух, потемнел, покачивался под ногами, пока он перебегал на другой берег. И было жутко, весело, отчаянно бежать по колеблющемуся льду, чувствуя, как он прогибается и волнуется.
— Люблю тебя, — сказал он и потерся щекой о ее косу, тяжело лежавшую на плече. — Люблю!
Она смотрела нежно и трогательно, повторяя:
— Говори! Говори еще!
— Люблю!
Он еле заметно шевелил губами, но она все равно угадывала это слово, всем своим существом впитывала его, как приворотное зелье. Прекрасная музыка все громче и громче звучала в ней, делая Тану еще привлекательнее, прибавляя изящества, гибкости, тонкости.
Саша быстро уловил перемену, понял, отчего она произошла, и был жестоко уязвлен. Он неприкаянно мотался от гостя к гостю. О чем-то спрашивал, встревал в чужие разговоры, пытался острить и первый громко смеялся, надеясь, что Тана все же заметит его, перекинется с ним словом или — вдруг?! — пойдет с ним танцевать. Но девушка, ничего не замечая, видела лишь одною Жалела…
Не только Саша, расстроенный невниманием Таны, заметил ее увлечение. Жансулу и Зина, перемывая косточки гостям, не обошли и Тану.
— Улести-ил! Улести-ил! — притворно сокрушалась Зина, поглядывая на Жалела и Тану. — Пропала девка! Готовься к свадьбе, Жансулу.
— А что — пара неплохая.
— Еще бы! Он — худой, она — тонкая. Дети как былинки уродятся, — смеялась Зина.
— Ничего. Лишь бы любили друг друга. Да и мне веселее будет.
— Надеешься, что у свекрови не хватит зубов двух невесток поедом есть?
— Не беспокойся! У моей зубов хватит! Приходи в гости почаще! Увидишь и почувствуешь! — насмешливо произнесла Жансулу и посмотрела на подружку, которая склонилась над столом, прикрывая хохочущий рот.
…На следующий день, рассказывая свекрови о торжестве. Жансулу как бы между делом упомянула, что кайны[45] весь вечер танцевал с одной и той же девушкой.
— Кто такая? — насторожилась свекровь.
— Весело было… Столько гостей пришло… А уж еды наготовили — стол ломился! — Жансулу нарочно, чтобы позлить свекровь, не торопилась отвечать.
— Да расскажи толком, что за девушка? — рассердилась свекровь. — Откуда взялась?
— Инженер! Из Москвы приехала после института. Одевается как куколка.
— Звать-то как?
— Жанбозова. Тана. Воду ищет. Гидрогеолог…
Свекровь пренебрежительно махнула ладонью: