Кто-то оттолкнул нищенку, и она исчезла под ногами толпы.
В тот день староста Ежи Мнишек велел иезуитам занять под свой дом королевскую баню, а еврейской общине подарил синагогу и в придачу — глинянскую таможню.
Так Роза Нахман творила в спальне Мнишека легенды.
Приглашение, с которым пришел к Шимону Шимоновичу посыльный Соликовского, прозвучало как приказ. Архиепископ сообщал, что на плацу справа от Нижнего замка возле бывшей королевской бани состоится торжественное открытие иезуитского дома и будет заложен фундамент для строительства костела иезуитов; присутствие знаменитого поэта весьма желательно и просто необходимо — poeta clarus[117] должен приветствовать введение солидасов Иисуса во храм.
Шимонович думал: когда он дал повод Соликовскому распоряжаться его временем, волей, желаниями и даже — его словом? Разве не известно архиепископу, что Шимонович сочувствовал мятежникам и высказывался против ордена? Впрочем, противником ордена был и Жолкевский, а ныне и он, и его зять Ян Данилович, как сообщалось в приглашении, собственноручно заложат первый кирпич в фундамент иезуитского костела. Как же случилось, что против воли народа, политиков, мыслителей черный орден проникает во все поры Речи Посполитой?
В памяти всплыли слова Гербурта — политика Яна Щенсного, приговоренного теперь к казни; он произнес на съезде мятежников в Сандомире в прошлом году речь — в списках она распространялась по всей Польше.
«Кто убил французского короля? Иезуиты. Кто был зачинщиком ребелии в Венгрии, кто явился причиной скандала в Англии? Кто послал Лжедмитрия на Москву и создал для нас смертельную опасность? Иезуиты! При королевском дворе — распри, интриги, междоусобица, ослабляющие нашу отчизну. Посмотрите, к чему привела нас московская авантюра! Не иезуитам, а нашим рыцарям мстят за содеянные преступления! За что гибнут наши сыновья в чужой стране? Надо бороться с иезуитами с еще большим упорством, чем с татарами, ведь это враги в нашем же доме!»
Разве можно придумать более правдивые слова, но никто из вершителей судьбы Речи Посполитой не откликнулся на них.
Мой старый друг Жолкевский поддерживает их.
А что я мог один сделать? Впрочем, нынешнее мое слово будет предано забвению, развеется, словно от сухого фитиля дым...
Их было намного больше, чем мог представить себе Шимон Шимонович, черных жуков в реверендах-ризах с белыми пелеринами, в низких широкополых шляпах, с усами и клинообразными бородами, с крестами и орденами на шее.
Поэт поежился: когда они успели размножиться так во Львове? Ведь до сих пор о них, солидасах Иисуса, только говорили: против них выступали лишь как против идеи и поддерживали их с амвонов — тоже лишь как идею, но никто их нигде не видел в таком количестве... Шимонович вспомнил несчастного Кампиана, который почувствовал, что заражен страшной болезнью, когда в один миг пошли синеватые пятна по всему телу.
Шимонович неотвратимо приближался к страшному черному полукольцу святых отцов, которые, склонив головы до такой степени, чтобы смотреть не выше подбородка Соликовского, кратко и дружно провозглашали после каждого стиха молебна сакраментальную фразу: «Ad maiorem Dei gloriam!»[118]
Уйти? Но возможно ли, когда там уже стоит Жолкевский, который, очевидно, велел пригласить меня на это сборище, чтобы не быть одиноким в своем поражении. Все во имя высшей славы бога: независимость Жолкевского — вон он стоит рядом со своим зятем олесским старостой Яном Даниловичем, не как вчерашний повелитель, который великодушно разрешил иезуитам открыть свой дом во Львове, а как придаток могучей сегодня священной камарильи. Все во славу бога... Жизнь тысяч взбунтовавшихся поляков против иезуитов у Гудзова. Жизнь Антонио Массари и Филиппа Дратвы. Судьба выдающегося доктора Альнпека. Жизнь сотен людей под Москвой. Все отдано во имя нее: воля всех некатоликов. И воля католиков. И честь его, поэта Шимона Шимоновича.
Во имя бога... Все во славу его! Но нет! Никто из них не верует в бога. Меньше всего верят в бога те, кто ближе всего стоит к римской церкви. В Италии набожности совсем нет — римский двор и Ватикан заменили ее цинизмом. В Испании веру подменили устрашением. В Польше Петр Скарга вместо веры стремится привить послушание. Это же его слова: «Нога слушает колено, колено слушает руку, рука — глаза, глаза — голову, и в этом послушании проявление великого согласия». В Европе за сомнение в непорочности матери божьей наказывают костром, в Китае же, где женщины не в почете, иезуитские миссионеры вынесли из костелов иконы с образом Марии. В Японии, где смерть на кресте считается позорной, отцы-иезуиты даже не упоминают о распятии Христа. «Если церковь называет белое черным, так это истинно так», — сказал Лойола.