Рогатинец смущенно опустил глаза и услышал позади себя голос:
— Так, мы только начинаем войну, пан Красовский, а вы глаголете, что уже проиграли.
Эти слова произнес сын Мацька — молодой дидаскол геческого и латинского языков, черноусый юноша — Роман Патерностер.
Рогатинец оживился: он всю жизнь ждал этого слова — и наконец, в тот момент, когда безнадежность окутала душу, новый голос прорезался, прозвучал! Ничто не опадает! — чуть было не воскликнул Рогатинец: «Родились восприемники, выросли!»
Роман вышел вперед — он был молод, силен, уверен в себе — и сказал:
— Вытащите свои ноги из трясины! Омойте свои души под чистым дождем, высушите болото неверия на солнце и посмотрите вокруг, взгляните выше роста своего! Не на кого опереться? Разве мы глухие и слепые? Казаки овладели Варной и Перекопом. Взяли Измаил и Килию. Это немочь? Казаки укрепили войско Жолкевского — чья это сила, разве не наша? А воюет сегодня против православного мира под Москвой... Так разве не найдутся витязи, которые повернут копья казаков против врагов, беснующихся ныне на площади возле королевской бани? А за ними будет стоять сила русская... Кто эти витязи, где они? Среди нас! Рожденные нашими идеями, взращенные нашим трудом, мы их на наши кровные деньги вооружим с ног до головы!
Рогатинец увидел, и Роман обратил на это внимание, как Мацько, услышав о деньгах, попятился назад, тихонько пробрался в толпе к двери. «Старый скупец, никогда не вырвется из проклятой скупости», — подумал Роман. «Вот тебе и весь Мацько», — вздохнул Рогатинец. В доме братства наступила томительная тишина, взволновался Красовский.
— И все-таки это только слова, отрок...
— Стары вы стали, отец, — резко ответил Роман. — Молитвами начали свой дух ублажать, не ведая о том, что не монахи, не попы и не владыки, а вера в народную силу спасет нас. Дайте возглавить людей тем, кто уверовал. Они ничего не пожалеют для будущей свободы: детей, жизни, здоровья, денег. Да, денег — на книги и оружие!
Братчики зашевелились, зашумели, оживленно заговорили. Рогатинец поднялся.
— Начнем сходку, — сказал. — Экстраординарную!
В этот момент вошел Мацько. Он тяжело дышал, руками вытирал вспотевшую лысину, был взволнован, испуган, со страхом и растерянностью посматривал на людей, остановился, топтался на месте, на него удивленно глядели братчики, вдруг приумолкшие, — что же могло случиться?
Наконец Мацько оторвался от двери и размашистым шагом направился к столу, на него пристально смотрел сын, озадаченный поведением отца; Юрий всем телом подался вперед.
— Что с тобой, Мацько?
Корчмарь дрожащими руками расстегнул кафтан, вытащил из-под полы тяжело набитый мешочек и со стоном произнес:
— Вот здесь вся моя правда и неправда. Берите... [120]
Розе приснился погром еврейского квартала. В коротком сне повторилось все то, что продолжалось тогда весь вечер.
Обезумевшая толпа ревностных католиков с жаками впереди двинулась к королевским баням на Бляхарскую улицу. Палками били окна, звенело стекло, в комнаты летели камни, в гетто поднялся крик, погромщики врывались в дома, выбрасывали на улицу подушки и перины, распарывали их палашами, ломали мебель, разбивали посуду; перья, как снег, летели, подхватываемые ветром, в сторону синагоги.
— Нахман, Нахман! — закричала Роза и проснулась.
— Ша, Роза, — услышала голос мужа. — Все хорошо... Спи. В точности как и тогда...
Перед вечером Роза вышла из дому. Успокоившаяся, полная достоинства, она пошла по главной улице квартала, грязные ребятишки хватали ее за ноги и просили писклявыми голосами:
— Guldene Rojse, дай хлеба! Guldene Rojse...
Не оглядывалась. Проходя мимо синагоги, увидела на ступеньках старую, ослепшую уже нищенку Хайку. Остановилась, бросила ей серебряную монету.
— Это от Розы, Хайка, — сказала. — Лишь мы с тобой в этом вертепе настоящие дочери Сиона...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
СЕДЛО И САГАЙДАК
Благородный человек не рождается с великой душой, он становится благородным делами своими.
Абрекова отпустила руку Юрия и прошептала:
— О, скажите, скажите мне, люди добрые, где моя Гизя?..
Она уже не смотрела на Рогатинца: линии правой ладони сеньора братства свидетельствовали о его неудачно сложившейся жизни, он был таким же несчастным, как и она, сравнился с ней в горе, поэтому теперь она не сердилась на него, но больше и не надеялась, что Юрий может когда-нибудь разыскать Гизю. Рогатинец все еще стоял возле старухи. Он никогда не верил в хиромантию, но сейчас его искушала надежда — найти Гизю. Сам видел ее четыре года назад во время казни Дратвы, неужели померещилось? А потом казалась ему везде, — очевидно, она живет и думает о нем; Юрий стоял, будто бы ждал еще чего-то; остекленевшие от безнадежности глаза Абрековой ничего больше не выражали, и он удивлялся, что так легко поддался напрасному искушению. Во взгляде Абрековой отражалась обреченность; в душе Рогатинец упрекал себя, что причинил столько горя старухе; да и свое горе было не меньшим. В этот момент он утратил всякую надежду на то, что отыщет Гизю, и с горечью ощутил, как вместо щемящей тоски вселяется в него чужое, неизведанное доселе чувство покоя. Юрий понял: к нему пришла старость.
120
В манускрипте была такая интересная запись: «Стыд велий зело пронял совесть мою, кровь моя — сын первородный расшевелил грешную и жадную душу отца, и я, поняв высший смысл живота человеческого, отдал братству все, ради чего жил и чем жил, и стоила мне эта пассия две тысячи сто семьдесят шесть злотых и четырнадцать грошей».