Я согнулась в поясе, сидя у него на колене. Кожа на спине болезненно натянулась, но это было лучше, чем лежать на полу. Мэтью застыл, точно каменный.
— Пуловер прилип к коже, мне ничего не видно. Придется-таки посадить тебя в ванну, чтобы его отмочить. Изабо, пусти, пожалуйста, воду.
Она послушно открыла кран.
— Не слишком горячую, — попросил он.
— Так что же было в Иерусалиме? — спросила я.
— После. — Он осторожно помог мне встать.
— Довольно секретов, — сказала Изабо, выйдя из ванной. — Скажи ей. Она твоя жена и вправе все это знать.
— Должно быть, что-то ужасное — иначе ты не носил бы на шее гроб Лазаря. — Я снова потрогала его свитер чуть выше сердца.
Мэтью, сдавшись, начал выпаливать короткие фразы.
— В Иерусалиме я убил женщину. Она вмешалась в спор между мной и Болдуином. Было много крови. Я любил ее, и она…
Значит, он убил кого-то еще. Не ведьму, обыкновенную женщину. Я приложила палец к его губам.
— Достаточно. Это было давно. — Меня опять затрясло — я не была готова выслушивать новые откровения.
Мэтью поднес к губам мою левую руку, поцеловал костяшки. Его взгляд говорил обо всем без слов.
— Если ты волнуешься из-за Болдуина, сделаем по-другому. Приложим компресс или поставим тебя под душ.
Я представила, как падает на спину вода, как к ней прижимают что-то мокрое и тяжелое. Придется рискнуть.
— Лучше ванна, — сказала я.
Мэтью посадил меня в теплую воду одетую и в кроссовках. Я подрыгивала ногами, не прикасаясь к ванне спиной. Мышцы и нервы не желали отходить без борьбы.
Пока я мокла, Мэтью занимался моим лицом, легонько нажимая пальцами на скулу. Марта по его зову принесла черную докторскую сумку. Мэтью, плотно сжав губы, посветил мне в глаза фонариком.
— Я ударилась лицом об пол. Что-нибудь сломано?
— Не думаю, mon coeur. Просто сильный ушиб.
Марта вскрыла пакет, пахнущий спиртом. Мэтью приложил тампон к липкому пятну на моей щеке. Я вцепилась в края ванны, из глаз потекли слезы. Отнятый тампон был весь красный.
— Рассекла о камень, — деловым тоном сказала я, стараясь не думать о Сату.
Пальцы Мэтью прошлись вдоль ссадины до самых волос.
— Ничего страшного, зашивать не понадобится. — Он нанес на рану мазь, пахнущую мятой и другими лечебными травами. — У тебя есть аллергия на какие-нибудь лекарства?
Я отрицательно потрясла головой.
Когда Марта принесла полотенца, он продиктовал ей список медикаментов. Она кивала, позвякивая связкой ключей. Из всего перечня я знала только одно название.
— Морфин? — Пульс у меня забился, как бешеный.
— Это от боли. Другие средства снимут опухоль и не дадут развиться инфекции.
Ванна немного умерила шок, но боль только усилилась, а бурая вода вызывала у меня тошноту. Я неохотно согласилась на укол, но прежде Мэтью осмотрел мою ногу. Когда он упер подошву себе в плечо, я охнула.
— Изабо, зайди к нам, пожалуйста.
Его мать, как и Марта, ждала в спальне на случай, если ее помощь понадобится. Пока Мэтью, без труда порвав мокрые шнурки, снимал кроссовку с больной ноги, Изабо удерживала меня в ванне за плечи.
Видя, что я заливаюсь слезами от боли, он оставил эту затею и просто разорвал кроссовку — аккуратно, по швам. Снял таким же манером носок, распорол и закатал брючину леггинсов. На щиколотке осталась полоска, точно от кандалов — черная, вспухшая, с какими-то белыми пятнами.
— Откуда это? — сердито спросил Мэтью.
— Сату подвесила меня вверх ногами. Проверяла, способна ли я летать. — Почему столько народу злится на меня за то, в чем я не виновата ни сном ни духом?
Мэтью, осторожно передав Изабо мою ногу, стал на колени. Его футболка пропиталась водой и кровью, черные волосы прилипли ко лбу. Он повернул к себе мое лицо, глядя на меня с болью и с гордостью.
— Ты родилась в августе, да? Под знаком Льва? — Он говорил совсем как француз, оксбриджского акцента как не бывало.
Я кивнула.
— Ты у меня настоящая львица, la lionne. Настоящий борец. Но защитники нужны даже львице. — Я так цеплялась за ванну, что рана на правой руке снова начала кровоточить. — Лодыжка растянута, это не столь серьезно. Потом я забинтую ее, а сейчас займемся рукой и спиной.
Мэтью вынул меня из ванны. Я опиралась на Изабо и Марту, чтобы не ступать на правую ногу, а он тем временем срезал с меня леггинсы вместе с трусиками. Их лишенное предрассудков отношение к наготе передалось и мне — я ничуть не стеснялась. На животе под мокрым пуловером обнаружился багровый кровоподтек.
— Господи. — Мэтью ощупал его. — А это откуда?
— Сату вышла из себя. — Я застучала зубами, вспомнив, как она меня двинула.
Мэтью обмотал мою талию полотенцем и сказал:
— Давай снимем пуловер.
— Что ты делаешь? — Я извернулась, почувствовав прикосновение холодного металла к спине. После того, что со мной проделала Сату, меня нервировало любое присутствие за спиной, даже если это был Мэтью. Дрожь во всем теле усилилась.
— Перестань, Мэтью, — сказала Изабо. — Ей страшно.
— Все нормально. — Ножницы звякнули об пол, Мэтью прислонился ко мне сзади и обнял. — Попробуем спереди.
Встав передо мной, он снова принялся резать шерсть — ее и на спине не так много осталось, судя по ощущаемому мной холоду. Раскроил надвое лифчик, снял передок пуловера.
Когда со спины упали последние лоскуты, Изабо так и ахнула, а Марта пробормотала:
— Maria, Deu maire.
— Что там такое? — Комната раскачивалась, как люстра во время землетрясения. Мэтью, вне себя от горя и жалости, повернул меня лицом к Изабо, сказав тихо:
— La sorciere est morte.[59]
Он задумал убить еще одну ведьму. Меня охватило холодом, в глазах потемнело, но Мэтью не дал мне упасть.
— Крепись. Оставайся с нами.
— Тебе непременно надо было убивать Джиллиан? — захлюпала я.
— Да, — жестко ответил он.
— Почему я должна была услышать об этом от кого-то другого? Сату сказала, что ты был у меня в квартире и одурманивал меня своей кровью. Почему ты мне не сказал?
— Боялся тебя потерять. Ты так мало обо мне знаешь, Диана. Я скрытен и способен на все, чтобы защитить своих близких. Вплоть до убийства. Такая у меня натура, ничего не поделаешь.
Я снова повернулась к нему, сложив руки на обнаженной груди. Мои эмоции метались между страхом, гневом и еще более темным чувством.
— Ты и Сату убьешь?
— Да. — Он не извинялся и ничего не желал объяснять, но я видела по глазам, что он едва сдерживается. — Ты гораздо храбрее меня, я тебе уже говорил. Хочешь посмотреть, что она с тобой сделала? — спросил он, держа меня за локти.
Я подумала и кивнула.
Изабо запротестовала по-окситански, но он зашипел на нее.
— Она это пережила, Maman — значит, и посмотреть может.
Женщины отправились за зеркалами, а Мэтью принялся промокать мой торс полотенцем.
— Терпи, — говорил он, когда я ежилась.
Изабо и Марта принесли зеркала: одно из гостиной, в ажурной позолоченной раме, второе высокое, во весь рост — только вампир мог втащить такое на башню. Мэтью поставил высокое у меня за спиной, Изабо и Марта держали передо мной другое.
Я хорошо видела и собственную спину, и Мэтью — но это была не моя спина. Кожу с нее содрали и выжгли на красном черные круги и прочие знаки.
— Сату сказала, что вскроет меня, мама, — прошептала я, точно в трансе. — Но я зарыла свои секреты глубоко-глубоко, как ты мне велела.
Я увидела в зеркале, как Мэтью бросился меня подхватить — и все заволокло мраком.
Сознание вернулось ко мне у камина в спальне. Я сидела на камчатном стуле; напротив стоял такой же с горкой подушек, на которые я опиралась грудью. На спину кто-то накладывал мазь — Марта. Ее энергичные движения сильно отличались от прохладных касаний Мэтью.
— Мэтью, — просипела я, повернув голову. В поле зрения тут же возникло его лицо.