В это смутное время Мао оказался едва ли не единственным крупным деятелем КПК, который достаточно трезво оценил ситуацию. Кратковременная поездка в Хунань в конце июня – начале июля 1927 года привела его к мысли о том, что борьба коммунистов за власть в Китае может увенчаться успехом только при одном условии: если компартия создаст собственные вооруженные силы. Все игры в большую политику, единый фронт и массовое движение были не более чем балаганом, если за всем этим забывалось о главном: в милитаризированном Китае только «винтовка рождала власть»!{722} Иными словами, надо было не играть в восстания, а отступать, с тем чтобы кропотливо работать над организацией Красной армии. Из кого же следовало создавать коммунистические войска? Для Мао и этот вопрос был ясен; на него он ответил уже давно: разумеется, из тех, кто способен «на самую мужественную борьбу», — из пауперов и люмпенов!
Еще 4 июля на заседании Постоянного комитета Политбюро в Ханькоу Мао, только что вернувшийся из Хунани, предложил в качестве одного из возможных путей спасения партии дать распоряжение хунаньскому крестьянскому союзу «уйти в горы» для того, чтобы там, в горах, «можно было создать военную базу». «Как только изменится обстановка [Мао намекал на неизбежный переворот Ван Цзинвэя], мы будем бессильны, если не будем иметь вооруженные силы». Сразу после заседания он обсудил этот вопрос с ближайшим другом — Цай Хэсэнем, который опять жил у него. «Нельзя сидеть и ждать, когда кто-то все уладит!» — кипятился он. Цай плохо чувствовал себя, его душила астма, но негодование Мао Цзэдуна он разделял. По инициативе Мао он немедленно написал резкое письмо в Постоянный комитет Политбюро, потребовав от него «выработать военный план»{723}.
В то время, однако, эта инициатива обернулась ничем. Как мы помним, тогда у власти находился еще Чэнь Дусю, и его депрессия достигла апогея как раз в начале июля. Ко всем переживаниям «Старика» в те дни добавилось еще одно: 4 июля в Шанхае был казнен гоминьдановцами его старший сын, Чэнь Яньнянь, возглавлявший в то время по его поручению цзянсускую провинциальную партийную организацию. После этого Чэнь уже «не видел перед собой ничего, кроме тьмы, а потому ему оставалось только передать свои обязанности в руки более способных лиц», — пишет Чжан Готао, который как раз и оказался одним из таким «способных»{724}.
Новое руководство партии (Временное бюро ЦК), которое вскоре после отставки Чэня возглавил знакомый нам покровитель Мао — Цюй Цюбо[38], к счастью для Мао, вернулось к его проекту («уйти в горы»), однако одобрило его только как запасной вариант. Да, в критической ситуации лета 1927 года коммунистам надо было бы отступить: любые их попытки организовать немедленное контрнаступление могли обернуться только новыми жертвами. Но большинству лидеров КПК, в том числе Цюй Цюбо, такая простая мысль в голову не приходила. Они все кипели гневом, и остановить их от принятия безрассудных путчистских мер было довольно трудно. В середине июля они решили в ближайшее время осуществить серию вооруженных выступлений в деревнях четырех провинций (Хунани, Хубэя, Гуандуна и Цзянси), а также в гоминьдановской армии (в знаменитом 4-м корпусе). Слишком уж им хотелось «пустить кровь» Гоминьдану! План же Мао был принят только на случай, если курс на восстания не сработает{725}.
На немедленной организации вооруженных восстаний настаивал и сам Коминтерн. Правда, речь в его директивах шла пока не о чисто коммунистических выступлениях, а о необходимости «поднять массы левого Гоминьдана против верхов». «Только в том случае, если революционизирование Гоминьдана окажется на практике безнадежным делом, — подчеркивала Москва, — и если эта неудача совпадет с новым серьезным подъемом революции», только тогда надо «строить советы»{726}. Иными словами, требовалось восставать против «предателя» Ван Цзинвэя под лозунгами «левого» Гоминьдана!
Любому здравомыслящему человеку подобные установки должны были бы показаться абсурдными, но руководство ЦК КПК вынуждено было принять и их. Ведь катастрофическое поражение, понесенное партией, не привело к ее высвобождению из-под влияния Сталина. Напротив, ослабевшая КПК не только не приобрела самостоятельность, но и оказалась еще более привязанной к Москве. Ситуация усугублялась тем, что Сталин возложил основную ответственность за поражение на руководство Компартии Китая. «В ЦК [КПК] нет ни одной марксистской головы, способной понять подоплеку (социальную подоплеку) происходящих событий», — заявил он в письме своим сотоварищам Молотову и Бухарину в начале июля 1927 года, добавив, что раз уж сложился такой ЦК, то от него требовалось только одно — выполнять директивы ИККИ. Он даже размышлял одно время о том, чтобы дополнить КПК специальной системой «партсоветников при ЦК ККП [КПК], при отделах ЦК, при областных организациях в каждой провинции, при отделах этих облорганизаций, при комсомоле, при крестотделе ЦК, при военотделе ЦК, при ЦО, при федерации профсоюзов Китая». С точки зрения Сталина, на том этапе эти «няньки» были необходимы «ввиду слабости, бесформенности, политической аморфности и неквалифицированности нынешнего ЦК [Компартии Китая]»{727}.
38
Кроме Цюя и Чжан Готао в новое руководство вошли Чжан Тайлэй, Ли Вэйхань, Ли Лисань и Чжоу Эньлай.