Во второй половине дня 1 октября 1949 года с башни Ворот Небесного Спокойствия на площади Тяньаньмэнь в Пекине, окруженный высшими руководителями Коммунистической партии, Мао Цзэдун официально провозгласил образование Китайской Народной Республики.
За десять дней до этого заседание Политбюро ЦК КПК одобрило текст новой Конституций. Постоянным местом пребывания правительства основной документ определил город Пекин, бывший столицей Китая на протяжении двух династий — Мин и Цин. Мао Цзэдун стал главой государства.
На заседании Мао скажет:
«Китайский народ, составляющий четвертую часть всего человечества, выпрямился во весь рост. Китайцы всегда были великой, храброй и трудолюбивой нацией, которая только в новое время позволила обогнать себя другим… Но сегодня мы сплотили наши ряды и разбили внутреннего и внешнего врага. Уже никогда более не станем мы нацией униженных и оскорбленных».
1 октября под ласковыми лучами осеннего солнца перед стотысячной толпой, зажатой стенами узкой тогда площади, своим высоким голосом с явственным хунаньским выговором Мао повторил: «Мы, четыреста семьдесят пять миллионов китайцев, поднялись с колен и заявляем: впереди нас ждет светлое будущее!»
К этому моменту руководство партии готовилось несколько месяцев, примеряя, по словам пекинцев, «новые одежды». С площади были убраны ряды древних шелковиц, ямы и выбоины залили бетоном, уложили бордюрный камень. В центре поднялись стальные мачты с прожекторами. Огромный, в два этажа высотой, портрет Чан Кайши, выполненный на сваренных металлических листах из разрезанных бензиновых бочек, был заменен таким же по размерам портретом Мао. После речей начался военный парад. Его открыла конница НОА, за которой потянулись длинные колонны захваченных у гоминьдановцев американских грузовиков и танков. Следом на площадь ступили горожане, громко скандировавшие: «Да здравствует Председатель Мао!» В ответ из репродукторов неслось: «Да здравствует Народная Республика!» В наступивших сумерках небо над городом озарилось сполохами фейерверков. На площади появились гимнасты с разноцветными бумажными фонариками, разрисованные красными звездами и пролетарской эмблемой серпа и молота. По словам поэтически настроенного очевидца, они выстроились в форме «гигантского корабля новой китайской государственности, стремительно несущегося по сине-зеленым волнам». Над крытыми желтой черепицей дворцами Запретного города поплыли звуки музыки, заглушаемые время от времени мощным хором голосов, с торжеством выпевавших имя Мао.
Советский Союз на следующий день стал первой страной, признавшей новое государство. Поздравления прислали братские партии, начиная от Рабочего комитета Коммунистической партии Таиланда и заканчивая Лейбористской партией Великобритании. Мао начал готовиться к своему первому зарубежному визиту — в Москву.
Столь смелое решение оставить страну, где еще не закончилась гражданская война, свидетельствовало о той уверенности, которую Мао внушали его товарищи по партии, и об огромном значении для него предстоящей поездки. К концу 1949 года большая часть территории Юго-Западного Китая по-прежнему находилась в руках националистов. Попытка НОА занять остров Цзиньмэнь (Цюэмой), расположенный напротив побережья Фуцзяни, была отбита и стоила коммунистам жизней около девяти тысяч солдат. В середине ноября Чан Кайши прилетел с Тайваня в провинцию Сычуань, где Гоминьдан основал временную столицу страны. 6 декабря, когда Мао садился в специальный поезд, который доставил его в Москву, генералиссимус еще находился в Сычуани.
Визит в Советскую Россию четко обрисовал приоритеты Мао во внешней политике.
Новое коммунистическое правительство в сложном мире дипломатических отношений не могло позволить себе идти дорогой, проложенной националистами. Для того чтобы искоренить из памяти нации все воспоминания о вековом унижении, Мао требовался чистый лист, или, другими словами, полный разрыв с Западом. Незадолго до визита в Москву, в беседе с А. И. Микояном, старейшим членом Политбюро ЦК КПСС, которого Сталин направил в ознакомительную поездку по Китаю, Мао объяснял своему гостю, что внешнеполитический курс вновь создаваемого правительства предполагает определенную степень дипломатической изоляции. Помощь России, сказал он, будет всячески приветствоваться, однако, пока Китай не «наведет порядок в собственном доме», об установлении отношений с другими странами не может быть и речи. Китай сам определит время, когда империалистические государства получат приглашение направить в Пекин своих послов. А до тех пор их бывших официальных представителей, равно как и их подданных, правительство КНР почтительно попросит вернуться на родину.
Новый Китай, новое «Срединное Царство», заставит варваров терпеливо ожидать своей очереди у закрытых ворот — так же, как это было при императорах древности.
Летом в одной из речей Мао растолковал исторический смысл уже сформировавшегося решения:
«Реакционеры говорят: вы клонитесь в одну сторону. Они правы. На заборе долго не просидишь. Все страны мира, без исключений, склоняются либо в сторону империализма, либо в сторону социализма. Любой нейтралитет — это не более чем притворство, никакого третьего пути просто не существует… Мы являемся составной частью антиимпериалистического фронта, возглавляемого Советским Союзом, и только от этого фронта мы ждем действительно дружескую помощь. От империалистов нам ничего не нужно».
В этих словах присутствовал небольшой, но весьма значимый нюанс. Мао говорил «склоняться», а не «войти» в монолитный блок. Китай может быть частью антиимпериалистического фронта так же, как КПК ранее являлась частью единого фронта с Гоминьданом. Ни в том, ни в другом случае нельзя говорить об идентичности политики участвовавших сторон. Участие во фронте означало для Мао не только известное единство, но и вполне конкретную борьбу.
Он еще не забыл о том, как Сталин предал интересы Китая.
Собственно говоря, Старший брат сам напомнил об этом: весной Сталин настаивал на том, чтобы Мао не посылал свои войска через Янцзы и довольствовался контролем над северной половиной Китая. Это, говорил он, будет благоразумнее: не стоит провоцировать Америку. Однако Мао, как и сам Сталин, знал, что разделение Китая на руку России, но никак не Китаю. «Есть друзья истинные, — подчеркнул Мао в беседе с Анастасом Микояном, — а есть мнимые. Мнимые по виду очень похожи на друзей, но говорят они одно, а имеют в виду совершенно другое. Мы не дадим себя провести».
Пятью месяцами позже, когда НОА с триумфом прошла по южным провинциям страны, Сталин произнес нечто вроде извинения. Прибывшему в Москву Лю Шаоци он сказал: «Победитель всегда прав. Сейчас у меня такое ощущение, что в прошлом мы вам немного помешали… Мы вас очень мало знали и, вполне вероятно, совершали некоторые ошибки».
16 декабря 1949 года, после того как часы на Спасской башне Кремля пробили полдень, украшенный алыми флагами локомотив медленно подтянул специальный поезд из Пекина к перрону Ярославского вокзала. Стоял жуткий мороз.
Мао был полон тревожных предчувствий. Несколькими днями раньше, прогуливаясь по платформе в Свердловске, он внезапно пошатнулся, на побелевшем лице выступил крупный пот. Сопровождавшие помогли Мао войти в вагон и сообщили, что он простудился. Застарелая неврастения дала о себе знать и на Урале. Несмотря на все свои недостатки, Сталин оставался для Мао живым воплощением коммунистической идеи. Отношения, которые сложатся между ними на протяжении последующих недель, определят, наполнится ли политика «склонения в одну сторону» реальным содержанием.
Для советского руководства Мао представлял собой загадку — он был вторым по значимости лидером коммунистического мира и одним из немногих, кто пришел к власти без всякой помощи Кремля. Может, он своего рода развлекающийся марксизмом оригинал? В таком случае его будет нелегко вписать в привычную для Москвы систему вещей. Или это второй Тито, чья вызывающая непокорность привела годом ранее к тому, что Югославия оказалась в полной изоляции от коммунистического лагеря?[61] Сталину требовалось подвести под их отношения соответствующую его взглядам базу.
61
В конце 40-х годов Джордж Кеннан и некоторые другие в Госдепартаменте США утверждали, что Мао, как и Тито, будет сопротивляться попыткам Москвы поставить коммунистический лагерь под свой контроль, поэтому США заинтересованы в углублении существующих между Россией и Китаем противоречий. Позже Мао обвинил Сталина в том, что в 1949 году тот увидел в нем «второго Тито». —