Первым на свою сторону Гао Ган привлек руководителя партийной организации Восточного Китая Жао Шуши, раскрыв перед ним перспективу занять кресло премьера. Затем, по исключительно удачному стечению обстоятельств, в руки Гао попал список предполагаемого состава нового Политбюро, подготовленный для очередного съезда партии одним из подчиненных Лю Шаоци. Перечисленные в нем кандидатуры указывали, что большинство членов окажутся теми, кто, как и сам Лю, провел почти всю гражданскую войну на территории, контролировавшейся Гоминьданом, — за счет истинных борцов революции, утверждавших линию партии в «красных зонах». Документ стал для Гао чем-то вроде гранаты, размахивая которой и рассчитывая на поддержку Мао, он начал сколачивать группу единомышленников среди возмущенных готовящейся несправедливостью бывших соратников.
В расставленные сети попали Пэн Дэхуай и Линь Бяо. Но Дэн Сяопин, имевший с Гао Ганом продолжительную беседу о распределении высших партийных постов, почуял что-то неладное и поставил в известность Мао. О том же известил Председателя и Чэнь Юнь, который набрался достаточно опыта в Москве, наблюдая за ходом сталинских чисток. Обоим Мао приказал сохранить информацию в тайне.
Он решил устроить собственную засаду. На Декабрьском заседании Политбюро он заявил о желании уйти на несколько недель в отпуск, а исполнение своих обязанностей передал, как обычно, Лю Шаоци. И Гао Ган заглотил наживку. Почему бы, спрашивал он, в отсутствие Председателя не чередовать исполнение его обязанностей между всеми членами Политбюро? На это Мао ответил, что не прочь подумать над предложением. На протяжении нескольких недель Гао убеждал своих коллег в необходимости перемен, в частности, предлагал свою кандидатуру на новый пост заместителя Председателя партии — Генерального секретаря.
К очередной встрече членов Политбюро, состоявшейся 24 декабря, Мао пришел к выводу, что слышал уже достаточно, и обрушился на Гао Гана с обвинениями в «беспринципном разжигании фракционной борьбы», «подпольщине» и безудержной жажде власти.
Заговор распался как карточный домик.
В течение последующих месяцев получили свое и победители, и побежденные.
Уверенный в том, что Мао попросту предал его, Гао Ган в феврале 1954 года предпринял попытку самоубийства. В августе последовала новая попытка, при помощи яда. Отрава оказалась действенной. Арестованный Жао Шуши двадцатью годами позже умер в тюремной камере от воспаления легких.
Поклявшись, что они думали, будто Гао Ган действовал с одобрения Мао, Пэн Дэхуай и Линь Бяо отделались лишь упреками, но их отношения с Лю Шаоци еще долгое время оставались весьма натянутыми. Дэн Сяопин стал Генеральным секретарем ЦК КПК, а чуть позже вошел и в состав Политбюро. Не забыл Мао и о Чэнь Юне: двумя годами позже 8-й съезд КПК сделал его вице-председателем партии.
К весне 1954 года КПК уже излечилась от «антипартийного поветрия Гао Гана и Жао Шуши», как назвал события Мао. Особых официальных последствий попытка их демарша не имела. Однако если Мао, по сути, сознательно, дал Гао Гану понять, что Лю и Чжоу не являются для партии незаменимыми, у него имелись на то свои причины. Оба были в высшей степени компетентны и преданны Мао не меньше, чем делу коммунизма. Оба по его приказу сделали бы абсолютно все. Анализируя прошлое, представляется несомненным то, что Мао никогда не вынашивал намерений избавиться от них. Другое дело — дать обоим почувствовать зыбкость почвы под ногами. Непомерное честолюбие Гао Гана позволило Мао поколебать баланс сил, заставить подчиненных более чутко прислушиваться к своим словам и идеям. Гао Ган был не настолько наивен, чтобы совсем уж превратно истолковать намерения Мао: он просто зашел слишком далеко[65].
Но чистка отбросила длинную тень. То, что Пэн Дэхуай, Линь Бяо и поначалу Дэн Сяопин могли поверить в козни Мао против Лю Шаоци и Чжоу Эньлая, является убедительной характеристикой уровня доверия, которое формировалось имперским стилем лидера руководства партии. Мессианская ипостась Мао означала, что предан он лишь одному: будущему Китая — такому, каким он себе его представлял. Соратники, с кем он плечом к плечу прошел через долгие тридцать лет борьбы, оставались для Мао орудиями осуществления собственных замыслов.
Спор, начатый Бо Ибо относительно темпов продвижения вперед, так и не закончился выработкой единого мнения по вопросу коллективизации. Инстинктивно Мао ощущал: необходимо спешить. Однако каждый раз, когда он призывал увеличить скорость, радетельные чиновники на местах сгоняли крестьян в нищие кооперативы, где социализм представлялся в виде обеда из «общего котла». Бедняки жили за счет преуспевающих до тех пор, пока у последних не оставалось ничего, и тогда кооператив ждал крах.
Весной 1953 года с благословения Мао развернулась кампания против «оголтелого прорыва». Но как только ситуация начала стабилизироваться, вновь появился призрак «стихийного капитализма»: крестьяне-середняки и те, кто был побогаче, стали использовать наемный труд, давать деньги в рост, заниматься куплей-продажей земли. В ответ на это партия объявила движение против «оголтелого отступления», и коллективизация опять резко рванула вперед, причем с куда более пагубными последствиями. Богатые крестьяне резали скот, чтобы не делиться им с бедняками. Наводнение 1954 года уничтожило в бассейне Янцзы большую часть урожая, но местные партийные руководители ревностно настояли на продолжении политики продразверстки. В деревнях начались голодные бунты. На юге страны коммунистов осыпали проклятиями более жестокими, чем раздавались когда-то в адрес Гоминьдана.
В январе 1955 года Мао в третий раз нажал на тормоза. Процесс коллективизации, говорил он, явно опережает рост объективных возможностей крестьянства. Суть новой политики сводится к трем иероглифам: «Остановиться, собраться с силами, продолжить развитие». Число кооперативов возросло с четырех тысяч осенью 1952 года до шестисот семидесяти тысяч, в них входила седьмая часть всех крестьянских хозяйств. На последующие полтора года, заявил Мао, этого более чем достаточно. Чтобы стабилизировать положение, Лю Шаоци одобрил роспуск четверти существовавших кооперативов; значительно сократились обязательные задания по продразверстке.
Остановись Мао на этом, ситуация действительно могла бы исправиться. Но уже в апреле он решил отправиться в инспекционную поездку по югу страны — увидеть село своими глазами. Там, с подачи местных чиновников, довольных блестящей возможностью сказать главе страны то, что ему так хотелось услышать, Председатель пришел к выводу: партия явно переоценила сопротивление крестьян процессу коллективизации.
Единственным осмелившимся указать Мао на ошибочность подобного взгляда был Дэн Цзыхуэй — старый, с начала 20-х годов, и проверенный его товарищ, которому было поручено осуществлять общий контроль за перестройкой сельского хозяйства.
В глубине души Мао признавал его правоту. В порыве нечастой откровенности он обронил: «Крестьяне хотят свободы, но нам-то нужен социализм». Однако заманчивая картина необъятной нивы, разбуженной обобществленным трудом, была настолько притягательной, что Мао не мог позволить препятствиям, пусть даже материальным и объективным, выйти на первый план впечатляющего полотна. Проблема, угрюмо поделился своим мнением с подчиненными Дэн, заключалась в том, что Председатель «полагает материальные условия деятельности кооперативов второстепенными». Мао не прислушался к его доводам. «По твоей твердолобой голове хоть из пушки стреляй», — сказал он и на Июльской конференции секретарей провинциальных партийных организаций так и сделал:
«По всей стране ширится и набирает силу движение масс к социализму. Однако в наших рядах находятся товарищи, которые ковыляют, уподобляясь старухе с перебинтованными в детстве ногами. Слишком быстро, чересчур быстро идем, ноют они. Необоснованные жалобы, беспочвенные запугивания и сердитые окрики — вот какими средствами пользуются они, ведя крестьянство к социализму.
Не такую политику называем мы правильной. Это политика ошибок.
На социалистический путь встало сельское население численностью более пятисот миллионов, данный факт имеет мировое значение. Наш долг — активно и с энтузиазмом возглавить великий поход масс к социализму. Мы не имеем права тащиться в хвосте».
65
В начале 80-х годов Ху Яобан, бывший тогда Генеральным секретарем ЦК КПК, предложил Дэн Сяопину пересмотреть дело Гао Гана и Жао Шуши. Дэн ответил категорическим отказом и запретил возвращаться к этому вопросу. Протоколы заседания Политбюро от 24 декабря 1953 года до сих пор хранятся под грифом «Секретно», а опубликованные в Китае материалы роли Мао в судьбе Гао Гана не проясняют. Трудно сказать, объяснялось ли нежелание Дэна решением партии считать годы, предшествовавшие 1957-му, периодом, когда Мао еще не совершал никаких серьезных ошибок, либо он не хотел проливать свет на детали собственного поведения. —