Под руководством Сталина, подчеркивала газета, Советский Союз достиг «впечатляющих успехов», затмить которые не могут и ошибки, совершенные в последние годы жизни вождя.
Статья явилась первым шагом в медленном процессе распутывания сложного клубка взаимоотношений между двумя странами.
Она ясно давала понять, что в будущем Китай намерен весьма выборочно следовать советскому опыту. В ней, пусть иносказательно, ставились вопросы о роли бывших подчиненных Сталина, волею судеб превратившихся в его преемников, в приписываемых ему преступлениях. Весьма прозрачные эвфемизмы положили начало язвительной переписке между А. Микояном и Пэн Дэхуасм. «Проговорись кто-нибудь из нас раньше времени, и мы бы все отправились на тот свет», — признавался Микоян, на что Пэн снисходительно бросал в ответ: «Какие же вы коммунисты, если так боитесь смерти?» Однако самым главным было то, что статья в «Жэньминь жибао» знаменовала фундаментальную перемену в отношениях Пекина с Москвой. В ней звучал голос не младшего, не подчиненного, но равного. Мао брал на себя смелость судить о поспешных, торопливых шагах нового советского руководства.
Не различия в подходе к решению идеологических вопросов, а это утверждение равенства плюс стремление Хрущева сохранить за Советским Союзом роль «старшего брата» привели к тому, что не минуло и десяти лет, как отношения между Москвой и Пекином оказались в глухом тупике.
В течение всего 1956 года опасения Мао относительно того, что, по словам одного из современных писателей, «вместе с водой, которой обмывали тело Сталина, выплеснули и ребенка», только окрепли. После летнего восстания в Польше на смену полугодом ранее поставленному по указке Хрущева руководству Объединенной рабочей партии к власти пришла группа «либералов» во главе с пострадавшим в свое время от сталинского режима Владиславом Гомулкой. Еще более тревожные вести пришли вскоре из Венгрии, где «твердого сталинца» Матиаса Ракоши заменил на посту Первого секретаря Социалистической рабочей партии реформист Имре Наги.
Считая, что корни польской проблемы кроются в «великорусском шовинизме», которого уже достаточно натерпелся и Китай, Мао поддержал Гомулку. В октябре он направил в Москву Лю Шаоци, и тому удалось отговорить Хрущева от ввода в Польшу частей Советской армии. Однако когда Будапешт заявил о своем выходе из Варшавского Договора, военного блока, объединившего все европейские соцстраны, реакция Мао была совсем другой. Признать за братской партией право выбора собственного пути к социализму — одно дело, но сидеть сложа руки перед лицом контрреволюции — нечто совершенно иное. Лю Шаоци вновь поехал в Кремль, на этот раз поторопить советского лидера с отправкой войск для подавления восстания.
Мятежные настроения, охватившие социалистический лагерь в Европе по вине советского руководства, еще более принизили авторитет последнего в глазах Мао.
15 ноября 1956 года, вскоре после того как советские войска вступили в Венгрию, Мао поделился с избранным на 8-м съезде партии новым составом ЦК КПК своими соображениями о важнейших событиях уходящего года:
«Полагаю, что в мире есть всего два настоящих «клинка»: Ленин и Сталин. Но имя Сталина русские опозорили и предали забвению… Китай же не уронил чести этого оружия. Прежде всего мы воздаем Сталину должное и лишь затем критикуем его ошибки…
Что же касается Ленина, то разве на него не пытаются бросить в известной мере тень некоторые советские руководители? По-моему, пытаются. По-прежнему ли значимы для них завоевания Великой Октябрьской социалистической революции? В докладе XX съезду КПСС Хрущев говорит, что захват власти можно осуществить и парламентским путем, следовательно, странам мира уже незачем и нечему учиться у Октябрьской революции. Коль открываются такие перспективы, ненужным оказывается и ленинизм…
Каким капиталом располагает сейчас Советский Союз? У них есть Ленин и Сталин. Но теперь они отказались от Сталина и готовы расстаться с Лениным: то ли с его ногой, то ли с рукой, оставив себе лишь голову. Мы же продолжим изучение марксизма-лсни-низма и всегда будем верны идеям Октябрьской революции».
Эти слова прозвучали намного резче всего того, что Мао говорил прежде, пусть даже только на закрытых заседаниях Политбюро. Хотя приведенные высказывания и не получили огласки, в их же духе была выдержана и еще одна передовая «Жэньминь жибао», опубликованная в конце декабря под заголовком «Еще несколько слов об историческом опыте диктатуры пролетариата». Путь, указанный Октябрьской революцией, в частности насильственный захват пролетариатом власти, является «непреложной истиной». Любая попытка свернуть с этого пути должна быть расценена как ревизионизм.
Когда в январе 1957 года Чжоу Эньлай приехал в Москву, он без особого удивления обнаружил, что советские товарищи «недовольны».
К тому моменту между двумя партиями явственно обозначились четыре группы вызывавших разногласия проблем, и все они были связаны с XX съездом КПСС. Речь прежде всего шла об оценке Сталина: Мао настаивал, что «на три части он был плох, зато на семь частей — великолепен». Затем спор перешел на хрущевскую концепцию «парламентского перехода к социализму», тесно увязанную с третьим пунктом: мирным сосуществованием. Империализм, с точки зрения Мао, питал непримиримую враждебность к социалистическому лагерю. Передовая статья в «Жэньминь жибао» подчеркивала: «Империалисты всегда будут стремиться уничтожить нас. Поэтому мы не имеем права забывать о классовой борьбе в масштабах всего мира». Для подобного заявления у Китая были веские основания: его место в ООН по-прежнему занимал Тайвань[66], а последний контакт с Америкой произошел на поле боя в Корее. У Советского Союза имелось свое видение проблемы. С Соединенными Штатами и другими капиталистическими странами Москва общалась через Организацию Объединенных Наций и по дипломатическим каналам, не видя в этом ничего необычного. Соревнование и контакты с Западом Кремль находил делом куда более привлекательным, нежели стерильное одиночество времен «холодной войны».
Последним и наиболее тревожным для Москвы моментом — поскольку нельзя было предугадать, куда несогласие может привести, — был упор Мао на противоречия. Кремль никогда его не понимал. Сталин называл позицию Мао немарксистской. Теперь же Мао заявлял, что сталинские злоупотребления властью свидетельствуют: противоречия возникают и сталкиваются между собой и при социализме. «Жэньминь жибао» подтверждала существование «противоречий в социалистических странах между различными группами населения, между членами коммунистических партий и между правительствами и народными массами», так же, впрочем, как и «противоречий между социалистическими странами и коммунистическими партиями». С точки зрения КПСС, всегда считавшей «нерушимое единство» величайшим из земных благ, подобная ересь была хуже ящика Пандоры. Опубликованное в завершение визита Чжоу Эньлая коммюнике упорно констатировало: «Во взаимоотношениях с братскими социалистическими странами никогда не имелось, как не имеется и сейчас… сколь-нибудь серьезных противоречий. Если в прошлом… возникали отдельные спорные вопросы, то к настоящему времени они полностью разрешены».
За исключением этих разногласий, в начале 1957 года не было ничего, что предвещало бы надвигающийся разрыв.
Сетуя на нежелание советского руководства признать собственные промахи, на его «субъективизм, узость взглядов, стремление покровительствовать и вмешиваться в дела других братских партий», Чжоу осмотрительно добавлял, что, «несмотря на перечисленное выше, китайско-советские отношения стали намного прочнее, чем при Сталине». С оптимизмом смотрел в будущее и Мао: «Не все еще у Советов продались буржуазии!» — отмечал он. Власть, конечно же, ослепила Хрущева, и даже если Кремль упорствует в своих заблуждениях, «в один прекрасный день пелена спадет с их глаз, и они увидят мир таким, какой он есть». Но начавшаяся между двумя партиями дискуссия должна была неизбежно продолжиться; обе стороны приложили значительные усилия для поиска общих точек зрения.
66
После прихода к власти в 1949 году коммунистов режим Чан Кайши на Тайване при поддержке США сохранил за собой право представлять Китай в ООН. По распоряжению Сталина советская делегация с января по октябрь 1950 года бойкотировала заседания Совета Безопасности в знак присутствия на них миссии националистов. Фактически это сводилось к продолжению изоляции КНР, что отвечало интересам Сталина, поскольку закреплялась зависимость Китая от Москвы. Вслед за вводом китайских войск в Корею отлучение Пекина от международного сообщества ежегодно подтверждалось голосованием Генеральной Ассамблеи вплоть до 1971 года, когда Тайвань был лишен членства в ООН. —