У Мао были весьма непростые обязанности. Несмотря на все усилия М. Бородина в Кантоне и Г. Войтинского здесь, в Шанхае, между двумя партиями сохранились серьезные трения. Консервативно настроенные члены Гоминьдана не без оснований видели в КПК пятую колонну. В начале мая 1924 года им в руки попала инструкция ЦК, обязывающая коммунистов, вступивших в Гоминьдан, скрытно организовывать партийные фракции для выполнения директив КПК. Контрольная комиссия Гоминьдана готовилась выдвинуть против руководства КПК обвинение в попытке создать «партию внутри партии». Мао, Цай Хэсэнь и Чэнь Дусю стремились доказать Войтинскому, что союз с Гоминьданом не сложился, а о едином фронте стоит забыть, но для Москвы это неприемлемо. Постепенно Сунь Ятсену удастся выправить ситуацию, однако даже Бородин начинает ощущать: процесс формирования явной антикоммунистической коалиции тормозит лишь страх лишиться обещанной помощи из России.
В июле Чэнь и Мао издали секретный циркуляр ЦК, где подтверждается правильность принятой 3-м съездом партии стратегии «внутреннего блока». Особое внимание авторы документа обращали на трудность поставленной задачи:
«Большинство членов Гоминьдана ежедневно позволяют себе открытые и тайные выпады в наш адрес… Только отдельные руководители типа Сунь Ятсена и Ляо Чжункая еще не решились на окончательный разрыв с КПК, хотя и они, безусловно, не захотят разочаровать своих правых. Чтобы отстоять единство всех революционных сил, никоим образом нельзя допустить никаких сепаратистских действий или высказываний с нашей стороны. Наоборот, проявляя выдержку и терпение, мы должны продолжать-сотрудничество. Но мы не можем безучастно взирать на контрреволюционные ошибки правых без того, чтобы не попытаться исправить их».
Тон циркуляра определил тактику действий коммунистов на три последующих года. Пока единый фронт существует, КПК не позволят не считаться с ним. Вероятнее противоположное: по настоянию Коминтерна КПК, скорее, бросится в объятия нежеланных партнеров. Но не всех. Из принятых летом 1924 года решений наиболее важным было то, которое определяло, что для коммунистов Гоминьдан как бы расколот надвое: с левым крылом можно договариваться и вести дела, с правым — бороться всеми доступными методами.
Суть этого подхода Мао выразил многозначительной китайской поговоркой, в буквальном переводе означающей «поставить в спальне две кровати и разделить хозяйство». Другими словами, если единый фронт ассоциировался у КПК лишь с левым крылом Гоминьдана, приверженным тем же идеям, что и коммунисты, то кто-то из двоих был явно лишним. Только кто?
Казалось, КПК стояла на месте. Пополнение рядов партии происходило крайне медленно, рабочее движение зашло в тупик. Несмотря на пропаганду Коминтерна, заявлявшего, что пролетариат истосковался по идеям коммунизма, китайский рабочий класс почти не интересовался политикой. Вся энергия КПК ничего не стоила в каждодневной битве человека за выживание. Многие видные члены партии, придя к выводу, что лишняя кровать в спальне ни к чему, выходили из КПК и начинали делать карьеру в Гоминьдане. Мао не решился на такой шаг, но на протяжении года становился все более замкнутым и подавленным. Молодой хунаньский коммунист Пэн Шучжи, посетив Шанхай после трех лет учебы в Москве, нашел своего земляка апатичным и вялым: «Выглядел Мао отвратительно: похудел так, что казался еще выше, чем был на самом деле. Лицо бледное, с нездоровым зеленоватым оттенком. Я испугался: уж не подхватил ли он туберкулез, как многие наши товарищи?»
Осенью ситуация, с точки зрения Мао, только ухудшилась. Поскольку денежные переводы из штаб-квартиры Гоминьдана поступать перестали, работа шанхайского исполкома остановилась. Сам Мао частенько страдал от приступов неврастении, его мучили бессонница, головные боли, высокое кровяное давление. С той поры недомогания будут преследовать его до конца жизни. Отношения с руководством КПК, всегда бывшие непростыми, осложнились еще более. 4-й съезд партии, подготовкой к которому был занят Мао, отложили, поскольку возвращение из Москвы Войтинского ожидалось не ранее января. Добавила проблем и сумятица в высших сферах Пекина: к власти пришел генерал Фэн Юйсян, прозванный Христианином за то, что окрестил свои войска водой из пожарного брандспойта. Фэн назначил главой правительства ненавистного аньхойца Дуань Цижуя и пригласил Сунь Ятсена в Пекин на переговоры о национальном примирении.
Согласие Су ня приехать стало для Мао последней каплей. Неприятностей хватало и без того: крах рабочего движения, абсолютная пассивность либеральной интеллигенции, зашедшая в тупик политика КПК. А теперь и Гоминьдан возвращался к заигрыванию с честолюбивыми милитаристами, что и в прошлом не доводило до добра.
В декабре, примерно за три недели до планировавшегося открытия 4-го съезда, Мао вместе с Ян Кайхуэй отправляется в Чанша, куда летом ее мать привезла внуков из Шанхая. Официально Мао находился в отпуске для поправки пошатнувшегося здоровья. Много позже его личный врач Ли Чжисуй заметил, что мучившая Мао неврастения имела своеобразный характер: «Ее симптомы заметно обострялись в периоды наиболее ожесточенных политических схваток». Но сейчас, похоже, причина была в другом. У Мао наступил кризис веры.
В начале 1925 года его соратники приступили к построению планов на будущее партии, насчитывающей уже 994 члена. Новый год по лунному календарю Мао встретил в старом доме родителей жены, под кров которого студентом педагогического колледжа он впервые ступил десять лет назад. Колесо судьбы совершило полный оборот. Связей со старыми друзьями в Чанша уже нет, забыты и товарищи по партии, и новые знакомцы из Гоминьдана. Политика Мао не интересует. В феврале он набил чемоданы книгами и вместе с женой поехал в Шаошань. Там Ян Кайхуэй объяснила соседям, что ее муж серьезно болен, и на протяжении трех месяцев Мао не виделся ни с кем, кроме родственников и самых близких приятелей по детским играм. Он вернулся к своим началам, к тем крестьянским корням, от которых в юношестве так хотел убежать. Оттуда, из далекого детства, упал луч, осветивший ему дорогу в повое, полное надежд будущее.
В первой половине 20-х годов крестьяне для китайских коммунистов как бы не существовали. В течение веков сельские жители оставались безликим серым фоном, на котором медленно развертывался бесконечный свиток истории.
Полным молчанием встретили основатели КПК выдвинутый Лениным в 1920 году тезис о том, что без прочного союза с крестьянством пролетарская партия не победит. Двумя годами позже под давлением Коминтерна 2-й съезд КПК признал: 300 миллионов крестьян являются важнейшим фактором успеха революционного движения. Но руководство тут же дало понять, что у коммунистов нет ни желания, ни намерений возглавить эту армию. Задача партии — организовать рабочий класс; крестьяне же должны освободить себя сами. Побывавшего в ноябре 1922 года в Москве Генерального секретаря КПК Чэнь Дусю удалось убедить, что «трудовое крестьянство — это самый надежный союзник, игнорировать которого было бы глупо». К моменту созыва 3-го съезда партии, ее лидеры уже достаточно созрели для того, чтобы увидеть в рабочих и крестьянах «те два класса, интересы которых и должны отстаивать коммунисты».
Интерес к крестьянству пробудился в Мао, как и во многих его единомышленниках, довольно поздно. Только весной 1923 года он послал двух членов партии из Шуйкоушани в их родные деревни с целью оценить возможность создания в Хунани крестьянской ассоциации[25]. Летом Мао говорил на съезде партии, что «в провинции всего несколько рабочих, а членов КПК или Гоминьдана и того меньше — повсюду одни крестьяне». Крестьянство, с его в веках крепшим бунтарским духом, доказывал он, в революции явится мощным подспорьем. С Мао согласился Чэнь Дусю, и съезд принял решение «организовать сельское население на борьбу с помещиками и продажными чиновниками». Но никаких практических шагов за этим не последовало.
Беспокойство, которое внушала Коминтерну недальновидность китайских коммунистов во всем, что касалось крестьянства, звучало в каждом слове направленной в Шанхай директивы:
25
В сентябре 1923 года такая ассоциация действительно была создана и даже пользовалась поддержкой тогдашнего губернатора Тань Янькая. Сменивший его в ноябре Чжао Хэнти расстрелял руководителей ассоциации, и она прекратила свое существование. —