«Красная армия… принимает все меры для того, чтобы защитить интересы торгового люда. Однако ввиду катастрофической нехватки самого необходимого мы вынуждены обратиться к вам с просьбой организовать для армии сбор пяти тысяч долларов, семи тысяч пар соломенных бахил, семи тысяч пар носков и трехсот штук белой хлопковой ткани… Крайне важно, чтобы необходимые нам вещи были доставлены в лагерь не позднее восьми вечера… Если вы оставите данную просьбу без внимания, то это послужит доказательством вашего сговора с реакционерами. В таком случае нам придется сжечь в городе все магазины и лавки. Не говорите потом, что вас не предупреждали!»
Состоятельные горожане подчинились, но Мао дальновидно заметил: «Экспроприировать можно лишь раз, потому что потом брать будет просто нечего». С течением времени группам «снабженцев» приходилось в поисках «помещиков-вредителей и набитых деньгами богатеев» уходить все дальше от базы, но и при этом довольно часто единственной добычей оказывались мешки с опиумом. Солдаты волокли их на продажу.
В ноябре Мао впервые задумался о том, что цзинганшаньскую базу придется, возможно, оставить. Он составил запасной план перемещения в южные районы Цзянси — на случай, если «наше экономическое положение еще более ухудшится».
Долго ждать реализации этого плана не пришлось. Через два месяца в пограничный район прибыло неожиданное пополнение из восьмисот бывших гоминьдановских солдат, поднявших летом мятеж в Пинцзянс, на севере Хунани. Их привел Пэн Дэхуай, прямой, грубоватый тридцатилетний мужчина, военный до мозга костей, земляк Мао из Сянтани. Прибывших зачислили в состав 4-й армии, а сам Пэн стал заместителем Чжу Дэ. Примерно в это же время в Цзинганшань поступили сведения о новых планах гоминьдановцев окружить и уничтожить лагерь: по пяти маршрутам к нему уже выдвигалось двадцатипятитысячное войско.
Вопрос о будущем революционной армии встал с новой остротой. Людей Пэн Дэхуая нужно не только кормить на протяжении всей зимы; пополнение открыло возможность нанести противнику упреждающий — или, если угодно, ответный удар.
Сразу же после Нового года расширенное заседание Фронтового комитета в Нингане приняло решение оставить 32-й полк Ван Цзо и Юань Вэньцая вместе с вновь прибывшими для защиты лагеря. 28-й и 31-й полки под командованием Мао и Чжу Дэ должны направиться в тыл противника для осады одного из двух городов: Цзиани или Ганьчжоу.
На рассвете 14 января главные силы 4-й армии покинули Цзинганшань и ушли на юг. Чжу Дэ так описывал их путь: «Не было и намека на тропу… Вокруг высились отполированные временем скалы, в расщелинах лежал снег. Колонна ползла по краю черной бездны под угрожающими порывами ледяного ветра». Вечером, пройдя сорок километров, армия вышла к Дафэну, где, обезоружив батальон гоминьдановских войск, бойцы смогли утолить голод из захваченных у неприятеля полевых кухонь. На следующий день вместо того, чтобы свернуть на восток в сторону Ганьчжоу, они продолжали двигаться к югу, пока не достигли пограничного городка Даюй. Тяжелый бой, навязанный там бригадой гоминьдановской армии, заставил отряды Чжу Дэ отступить в Гуандун.
Собирался ли Мао в действительности осуществить обещанный отвлекающий маневр, чтобы облегчить положение нескольких сотен бойцов, оставшихся с Пэн Дэхуасм в Цзинганшани? Не было ли его предложение захватить Ганьчжоу циничной попыткой увести главные силы армии в безопасное место? Сам Пэн ощущал, что его предали. Воспоминания об этом продолжали мучить его и сорок лет спустя.
Цзинганшань продержалась около недели. Горные перевалы были уже заняты гоминьдановцами, и Пэн решил под прикрытием сильнейшего снегопада пробиться через вражескую блокаду — вместе с тысячами женщин, детей, больных и раненых, которых Мао отказался взять с собой. «День и ночь, — написал он позже, — мы тропинками горных козлов взбирались на самые кручи». Его отряду каким-то чудом удалось пробраться сквозь два первых кольца окружения, и казалось, еще немного, и невозможное свершится. Но под Дафэном удача отвернулась от людей Пэна, и они попали в засаду. Неприятель отсек обоз с больными и ранеными, и не было никакой возможности выручить их из беды. Через несколько дней после сражения Пэн пересчитал людей: из восьмисот ушедших с ним из Пинцзяна осталось всего двести восемьдесят три человека.
Мао повезло больше. За месяц похода из трех с половиной тысяч бойцов он вместе с Чжу Дэ потерял шестьсот. Но если тот период был одним из самых тяжелых для всей армии, то не отходившая от Мао ни на шаг Хэ Цзычжэнь испытывала особые трудности: уже пятый месяц она носила в себе их первого ребенка.
Очень скоро выпавшие на их долю испытания заставили Чжу Дэ и Мао отказаться от идеи основать постоянную базу. Там, где это возможно, они пытались создавать советы и партийные организации, которые могли бы после ухода Красной армии продолжить работу в условиях подполья. Защите обустроенных позиций постепенно пришла на смену гибкая тактика партизанской войны.
Связь с центром партии, весьма непростая на Цзинганшани, в условиях похода почти оборвалась. На протяжении первых трех месяцев 1929 года у армии не было никакого контакта не только с Шанхаем, но даже с провинциальными комитетами. Перед тем как покинуть базу, Мао отослал четыре унции золота в Пинсян, чтобы организовать там подпольный «почтовый ящик». Позже с той же целью в Фуцзянь ушла партия опиума стоимостью в пять тысяч долларов. Но успеха не принесла ни одна из попыток. Письма Мао полны жалоб на отсутствие каких-либо руководящих инструкций центра, на неспособность парткома провинции Цзянси передать армии так необходимые ей документы ЦК.
Однако худа без добра не бывает. Руки Мао и Чжу Дэ оказались развязаны: вместо того чтобы мучиться в тисках навязанной со стороны тактики, они вольны принимать решения сами. Цзинганшань преподнесла Мао урок, о котором позже он написал в ЦК партии: «В будущем руководству не стоит забывать о том, что его директивы по военным вопросам должны предусматривать определенную свободу наших действий». В противном случае те, кто находится в поле, будут вынуждены «нарушать субординацию либо притворяться глухими». Отсутствие же связи не ставило их перед проблемой трудного выбора. Но в конечном итоге все свелось к тому, что ни Мао, ни другие руководители «красных» анклавов в Центральном и Южном Китае не имели никакой информации о той проводимой Москвой и Шанхаем политике, за которую боролись. Даже газеты до них не доходили.
Эти проблемы послужили фоном, на котором разгорелся новый конфликт между Мао и Центральным Комитетом — конфликт, повлекший за собой последствия куда более значительные, чем те, что были вызваны к жизни его разногласиями с Хунаньским парткомом.
В начале января 1929 года Цзинганшань с энтузиазмом приветствовала решения состоявшегося в Москве полугодом ранее 6-го съезда КПК. «Делегаты приняли очень верные резолюции, и мы полностью согласны с ними», — писал тогда Мао в Шанхай. Ему было приятно узнать о своем повторном избрании в члены ЦК, но тогда он и догадываться не мог о другом. Бывший уханьский докер и профсоюзный деятель Сян Чжунфа, который стал Генеральным секретарем партии, являлся лишь пешкой в руках Чжоу Эньлая и Ли Лисаня, чьи имена значились в самом конце списка членов Центрального Комитета[37]. Неожиданный взлет давнего недруга и соперника Ли оставался для него тайной почти до конца года.
Но и центр, в свою очередь, тоже не имел никакой информации о положении дел в Цзинганшани. В феврале, когда Шанхай узнал о том, что армия оставила свой лагерь, это известие стало первым, полученным от Мао за почти девять месяцев. Чжоу Эньлай обратился к нему и Чжу Дэ с письмом, где потребовал во что бы то ни стало сохранить боевой отряд партии. Для этого он предложил раздробить силы на группы в десятки человек, которые должны будут «поднимать на борьбу жителей деревень, нести в массы идеи коммунизма».
Мао не мог с этим согласиться. Еще в ноябре он писал в ЦК, что «подобная практика почти повсеместно оказывается ошибочной». Сейчас же предложение Чжоу Эньлая было вообще неприемлемым, поскольку письмо его заканчивалось безапелляционным приказом Мао и Чжу немедленно прибыть в Шанхай.
37
Выборы руководящих органов партии 6-й съезд провел весьма своеобразно. Отсутствие кворума восполняли десятки обучавшихся в Москве китайских студентов; многие ключевые в КПК фигуры — Ли Вэйхань, Пэн Пай, Мао Цзэдун — приехать на съезд не смогли. Когда представитель Коминтерна предложил съезду список кандидатов в члены ЦК, все они были единогласно избраны, но не в намечавшемся порядке. Из нового состава Политбюро Сян Чжунфа числился третьим по рангу руководителем, Су Чжаочжэн — девятым, Мао — двенадцатым, Чжоу Эньлай — четырнадцатым, а Ли Лисань — двадцать вторым. Он вообще едва попал в Политбюро и полным его членом стал лишь в ноябре 1928 года. Организационная сторона проведенного под присмотром советских товарищей съезда оставляла желать много лучшего. —