Оторвать Мао от его хунаньской базы Чжоу Эньлай безуспешно пытался уже в июле 1927 года, и в последнем письме он прилагал все усилия, чтобы как-то подсластить пилюлю:
«Вряд ли вы захотите оставить армию после того, как отдали ей год жизни. И все же Центральный Комитет надеется, что ваш отъезд не нанесет непоправимого ущерба войскам, и задача рассредоточения будет успешно выполнена… Из Шанхая вы сможете по всей стране передать нашим товарищам драгоценный опыт управления десятитысячными силами в условиях настоящей вражеской блокады. Это стало бы огромным вкладом в дело победы революции».
В его словах есть логика: когда армия разойдется по деревням, ни Мао, ни Чжу уже не будет никакого смысла оставаться с нею. Получи адресаты письмо Чжоу еще в феврале, в условиях нависшей над армией угрозы полного уничтожения, Фронтовой комитет мог бы и согласиться с указаниями центра. Но чтобы преодолеть тысячу километров, отделявших Шанхай от восточных районов Цзянси, посланию потребовалось более двух месяцев. К моменту его прибытия ситуация уже коренным образом изменилась.
После беспорядочного отступления в Гуандун войска, преследуемые бригадой гоминьдановской регулярной армии, в конце января направились на север, вдоль границы между провинциями Цзянси и Фуцзянь. В горах у Дабоди, в двадцати километрах севернее Жуйцзиня, 11 февраля армия остановилась. Полк под командованием Линь Бяо, совершив ночной марш по тылам противника, нанес сокрушительный удар по преследователям, взял р плен около тысячи солдат и захватил их вооружение. За четыре недели, прошедшие после ухода с Цзинганшани, эта первая победа сразу же повысила боевой дух армии. Месяцем позже революционные силы заняли расположенный в Фуцзяни уездный город Тинчжоу.
Вдохновленный этими победами, Мао написал пространное письмо в Шанхай, сообщая о планах 4-й армии развернуть широкую партизанскую войну и основать новую постоянную базу на западе Фуцзяни и в южных районах Цзянси.
Прошло еще две недели, и руководство похода получило директиву Чжоу Эньлая о рассредоточении армии. Мао ответил на этот приказ не как капризный полковой комиссар, вызванный к начальству для объяснений, но как полноправный лидер партии, объяснивший коллегам свою точку зрения:
«Полученное письмо ЦК звучит слишком пессимистично. Январская военная кампания против Цзинганшани явилась пиком всей контрреволюционной деятельности наших противников. Они уже бессильны сделать что-либо иное, активность же бойцов 4-й армии день ото дня возрастает… В нынешней сложной ситуации мы сможем повести за собой массы лишь при условии абсолютного единения. Предложение рассредоточить армию не имеет под собой реальной основы и отдаст явным авантюризмом…»
Партизанская война, писал он далее, открывает в перспективе возможность победоносного похода на Наньчан — главный город провинции Цзянси. Грызня между местными военачальниками ведет к углублению уже наметившегося раскола рядов Гоминьдана, поэтому Красная армия ставит перед собой цель в течение года установить советскую власть не только в Цзянси, но и в прилегающих районах Фуцзяни и Чжэцзяна.
Такие планы Мао позволят уже руководству партии усмотреть в его намерениях «подоплеку авантюризма», и вскоре он будет вынужден признать, что «установка годичного срока представляла собой ошибку». Однако при всем своем излишнем оптимизме анализ Мао вовсе не являлся неверным: в Цзянси действительно провозгласили советскую власть, только времени на это потребовалось больше обещанного года.
Верой Мао в безошибочность своего политического чутья был пронизан и его ответ на другой тезис в письме Чжоу Эньлая. «Основной задачей текущего момента, — писал Чжоу, — партия считает развитие пролетарского самосознания… промышленных рабочих». Мао согласился, но отметил, что «классовая борьба в деревне, создание советов и укрепление Красной армии являются необходимыми условиями продолжения борьбы в городах и ускорения процесса революционного преобразования общества. Было бы величайшей ошибкой отвернуться от городов и все силы отдавать партизанской войне крестьян, однако столь же ошибочно опасаться и крепнущей мощи крестьянства, видя в ней угрозу руководящей роли пролетариата. Если без обеспечения его гегемонии революция в Китае невозможна, то наше общее дело ничуть не пострадает от того, что на определенных этапах крестьянство окажется сильнее рабочего класса. На глубокую ошибочность недооценки значения крестьянской революции указал и 6-й съезд партии».
Ровно через год спор о роли пролетарской и крестьянской революции стал основной причиной серьезного охлаждения отношений Мао с руководством партии. Пока же Чжоу оставил выпады своего собеседника без внимания. Новые победы Красной армии заставили центр пересмотреть установку на рассредоточение ее сил, и в июне Политбюро признало план Чжоу Эньлая «нс соответствующим реальной обстановке»[38].
Вера Мао в диалектику, согласно которой мрак перед рассветом всегда сгущается, закалилась в испытаниях, выпавших на долю Красной армии после ее ухода с Цзинганшани. Оказавшись на грани уничтожения, армия не только смогла собраться с силами, но и укрепила свой авторитет. Однако далеко не все в ней находили оправдание утере обжитой базы в пограничном районе. Многие разделяли данную центром суровую оценку перспектив революции, настаивая на том, что армия должна перейти к гибким партизанским методам, а не тратить силы и время на создание новой постоянной базы.
Эти вопросы обсудило собравшееся в середине апреля в Юйду расширенное совещание армейского руководства, на котором победила поддержанная Пэн Дэхуасм линия Мао. Совещание единодушно постановило, что 4-я армия попытается закрепиться в западных районах Фуцзяни, а отряд Пэна вернется в Цзянси и вновь займет Цзинганшань. Главная цель замысла — создать в течение года на территории Цзянси независимый советский район.
Но единодушие оказалось мнимым. На протяжении следующего месяца между Мао и большинством армейских командиров, выразителем взглядов которых являлся Чжу Дэ, пролегли глубокие трещины. Толчком послужили различия в предыстории двух группировок, объединившихся годом ранее в единую Красную армию. Бойцы Мао приобретали свой военный опыт в ходе обустройства базы в Цзинганшани, а Чжу Дэ вместе со своими людьми находился в постоянном движении: из Наньчана через Гуандун в южную Хунань. Образ жизни обеих группировок определял и соответствующие методы ведения боевых действий. Цзинганшань вселила в Мао твердую уверенность: только через создание «красных зон» под властью Советов проходит дорога к победе революции во всей стране.
Суть конфликта не сводилась к фундаментальным разногласиям в вопросах стратегии, существовала и проблема личных взаимоотношений. Даже Хэ Цзычжэнь признавала за Мао безудержное стремление к единовластию. Еще осенью на Цзинганшани слышались жалобы на его «диктаторские замашки» и «патриархальный стиль руководства». Теперь оппоненты Мао стали более осмотрительными. Не нападая лично на него, они сфокусировали свое внимание на роли партии в решении чисто военных вопросов и утверждали, что «Фронтовой комитет не в состоянии уследить за всеми делами сразу».
Базу для таких доводов Мао по кирпичику складывал собственными руками. В начале февраля, в наиболее трудный после ухода с Цзинганшани период, парторганизация приняла решение о роспуске Военного комитета, главой которого являлся тогда Чжу Дэ. Затем, по предложению Мао, на смену полкам пришли колонны, что значительно урезало властные полномочия военачальников. Чжу Дэ и его коллеги, не желавшие превращаться в винтики политической машины Мао, громко требовали восстановления Военного комитета.
В конце весны в этот кипящий невидимыми глазу страстями котел попал наивный и упрямый молодой коммунист Лю Аныун, посланный Чжоу Эньлаем в 4-ю армию в качестве офицера связи. Он только что вернулся из Советского Союза, где успел понять: теория Ленина — это ключ к решению всех мыслимых проблем китайской действительности.
На первых порах Мао относился к прибывшему как к своему потенциальному союзнику, либо, на худой конец, видел в нем полезный инструмент. В последних числах мая он известил Чжоу Эньлая, что вновь образован Военный комитет, а секретарем его избран Лю, ставший к тому же и начальником политотдела армии. Главным для Мао было не допустить, чтобы все бразды правления сосредоточились в руках Чжу Дэ. Изначальное соперничество превращалось в борьбу за власть: в частных беседах Мао обвинил Чжу в стремлении «реализовать долго скрываемые амбиции».
38
Призыв к рассредоточению сил, отмечалось в документах партии, прозвучал от «незнакомого с китайской проблематикой» Бухарина, который к тому времени уже впал в немилость и мог служить всеобщим козлом отпущения. —