Письмо было получено в Шанхае 23 июля. Ли стало ясно, что Москва ожидает отмены его приказа о наступлении, но поскольку победителей не судят, он решил скрыть документ от членов Политбюро.
Двумя днями позже Пэн Дэхуай нанес неожиданное поражение Хэ Цзяню, чьи войска вчетверо превосходили его собственные, и с триумфом занял 27 июля Чанша. Продержавшись девять дней и вызвав в европейской прессе волну тревожных пророчеств, перед натиском гоминьдановских отрядов он вынужден был оставить город. Тем не менее его кратковременный успех привел Ли Лисаня в восторг; Мао тоже начал склоняться к мысли, что захват власти в Хунани вполне возможен. На совещании 23 августа в Люянс приняли решение объединить силы в Первую фронтовую армию под командованием Чжу Дэ. Мао стал политкомиссаром новой армии и секретарем ее ГФК[40]. Создали и Рабоче-крестьянский революционный комитет, также под его руководством, который должен был представлять высший орган власти в районе боевых действий.
После длительных споров совещание постановило предпринять новую попытку захвата Чанша — и на этот раз во что бы то ни стало удержать город.
Мао продолжал колебаться. Победа над Хэ Цзяном значительно подняла боевой дух Красной армии, но момент неожиданности был уже упущен. Сомнения Мао видны из написанного на следующий день после совещания письма, где он подчеркивал «огромную важность» значительного пополнения армии за счет частей, расквартированных в Цзянси: «Десять тысяч бойцов в ближайшие две недели и еще двадцать тысяч в течение месяца. Чтобы иметь возможность захватить город, мы должны напрячь все наши силы».
Сомнения оказались оправданными. Упорное сопротивление националистов остановило продвижение армейских отрядов за несколько километров к югу от Чанша, а после того, как 12 сентября противник получил подкрепление, Мао дал приказ отступить.
Через сутки войскам было объявлено о возвращении в Цзянси. Вновь прозвучали патетические призывы «добиться сначала победы в Ухани и захватить следом за ней власть во всей стране». Но ближайшая конкретная цель ставилась намного скромнее: после недельного отдыха армия собиралась двигаться на Цзиань, третий по важности город в провинции, с населением около сорока тысяч человек. Местными силами коммунисты пытались захватить его восемь раз, но им это так и не удалось.
Однако в ночь на 4 октября защитники сдали город даже без боя; Мао смог объявить о «первом за несколько лет борьбы серьезном успехе Красной армии и населения Цзянси. Он открыл нам путь к победе во всей провинции». Сказано это было, пожалуй, слишком сильно: армия удерживала Цзиань около полутора месяцев. Но партия ликовала: руководство обещало увеличить численность Красной армии до миллиона человек, клялось крепить солидарность с Советским Союзом и мировым пролетариатом, звучали заверения в скорейшей победе народной власти в Китае и во всем мире.
Мао расположился в богатом каменном доме в центре города. Вместе с Хэ Цзычжэнь он занял тихие комнаты, выходящие во внутренний двор, предоставив остальные помещения в распоряжение Чжу Дэ и его молоденькой боевой подруги Кан Кэцин. Позабыв о своем гневном осуждении любителей городской роскоши, Мао с удовольствием погрузился в атмосферу комфорта.
Находящийся в это время в Шанхае Ли Лисань с тревогой ощущал, как почва у него под ногами начинает колебаться.
Еще в июле советские военные советники для обеспечения связи между ЦК и Москвой установили в городе подпольный радиопередатчик. Свобода, которую давали Ли Лисаню долгие месяцы почтовой переписки с Коминтерном, внезапно закончилась. В первом же полученном 28 июля радиосообщснии Кремль вновь подтвердил свое неприятие курса на восстания в городах. И опять Ли Лисань скрывал недовольство Москвы от членов Политбюро. Однако через месяц, когда «старшие братья» назвали его планы «авантюризмом» и прямо заявили о том, что «у китайских товарищей нет никаких шансов на успешный захват больших городов», он был вынужден дать отбой восстаниям, готовившимся в Шанхае и Ухани.
С возвращением домой Чжоу Эньлая и Цюй Цюбо у Ли пропала всякая возможность скрывать взгляды Москвы. Но и при этом он категорически отказывался отменить свой приказ о взятии Чанша, объясняя Сентябрьскому пленуму ЦК, что всего лишь следует линии Коминтерна.
Какое-то время вызывающее поведение еще сходило Ли Лисаню с рук. Пленум констатировал, что, «несмотря на некоторый избыток честолюбия и отдельные ошибки, генеральная линия Политбюро правильна». Однако близилась буря. В октябре Москве стали известны детали некоторых сделанных Ли Лисанем осенью заявлений, в частности, его призывы к восстанию в Маньчжурии, неминуемо столкнувшему бы Советский Союз с Японией. В других он весьма неодобрительно отзывался о том, как Россия понимает положение дел в Китае.
Терпение Сталина лопнуло.
В разоблачительном письме, которое Шанхай получил в середине ноября, Коминтерн обвинял Ли Лисаня в проведении антимарксистской, антикоминтерновской и антиленинской линии. Несколькими днями позже, уже в Москве, Ли Лисань был вынужден принести униженное покаяние, весьма скоро ставшее известным всему Китаю. Нечто подобное в стране прозвучало лишь через пятнадцать лет.
Говорить о взглядах Мао в тот период довольно трудно. Он просто верил в то, что революция набирает силу — как в Китае, так и за его пределами. Попадавшие к коммунистам газеты кричали о Великой депрессии в США, о выступлениях промышленных рабочих в Европе, об антиимпериалистических восстаниях стран Азии и Латинской Америки. Громкие высказывания Мао о «взрыве революционной активности населения всей страны» не находили подтверждения в его собственных, довольно сдержанных действиях. После захвата Цзиани Мао неоднократно приходилось одергивать ретивых товарищей, полагавших, что Ли Лисань прав и армия должна штурмовать Наньчан, а затем Ухань. Нет, спорил он, главная задача сейчас — захватить власть в одной, отдельно взятой провинции — в Цзянси. Остальное придет позже.
Дискуссию о победоносном шествии Красной армии через всю страну оборвал Чан Кайши, заявивший, что в течение ближайших шести месяцев он навсегда покончит в Цзянси с «красной угрозой». Под свои знамена Чан собрал стотысячное войско, но и противостояли ему уже не те полуголодные партизанские отряды, которые удалось без особого труда выбить из Цзинганшани зимой 1928 года. Тогда под началом Мао и Пэн Дэхуая стояли всего четыре тысячи человек, лишь половина которых имела в руках настоящее оружие. Сейчас же Первая фронтовая армия насчитывала сорок тысяч бойцов, вооруженных современными винтовками.
С точки зрения профессиональных военных, боевые качества этой армии оставляли желать много лучшего. Ее части состояли в основном из неграмотных крестьян, в войсковых лагерях приходилось повсюду вешать таблички «На землю не плевать!» и «Пленных не грабить!». Но примерно за год из этого грубого, необработанного материала политработникам Красной армии удалось создать идейно организованную и боеспособную силу.
В частях проводились уроки ликвидации неграмотности. Крепла дисциплина. Среди офицерского состава с успехом применялась система поощрений и продвижения по службе. К желающим вступить в ряды армии предъявлялись жесткие требования: «Возраст — от 16 до 30, рост — не менее 160 сантиметров, отсутствие серьезных заболеваний». Мао пояснял:
«Разборчивость была вынужденной: плохое зрение мешало целиться и стрелять, глухие не слышали приказов, ввалившиеся носы в большинстве случаев свидетельствовали о наследственном сифилисе, заики не могли общаться с командирами. Слабое здоровье не только означало неспособность вести бой, оно же служило источником заразы и для других».
На поле боя действовали звенья первой медицинской помощи, отдельные команды занимались выносом и погребением погибших. В армии существовали службы снабжения и транспорта, были ведавшие вопросами безопасности особые отделы, подразделения разведки и военной топографии.
Начиная с июня 1930 года Мао и Чжу Дэ ежедневно издавали по нескольку подробных приказов, определявших порядок ведения боевых действий, маршруты выдвижения войск, инструкции караулам и правила пересечения водных преград — словом, все то, что обеспечивало жизнедеятельность двадцати армейских подразделений. У обоих командиров появились адъютанты, на смену гонцам и боевым сигнальщикам пришли полевые телефоны.
40
Мао был назначен секретарем Главного фронтового комитета 4-й, 5-й и 6-й армий (которыми командовали Чжу Дэ, Пэн Дэхуай и Хуан Гунлюэ) в феврале 1930 года в Питоу. Он сохранял этот пост во время всех летних реорганизаций, однако реальную власть ощутил в своих руках лишь после Августовского совещания в Люянс. Чжу Дэ, ставший по решению Политбюро главнокомандующим в апреле, смог на практике реализовать свои полномочия, только будучи уже командиром Первой фронтовой армии.