В беспощадной внутрипартийной борьбе уничтожение семьи Гу Шуньчжана было не исключением, а правилом.
Варварскими методами не брезговал и Гоминьдан. В Хубэе националисты схватили жену командира Красной армии Сюй Хайдуна и продали ее какому-то местному богачу в качестве наложницы. Более шестидесяти других его близких и дальних родственников, включая детей и младенцев, были выслежены и зверски убиты. В ноябре 1930 года, после неудачной попытки Мао захватить Чанша, гоминьдановский губернатор приказал обезглавить его супругу Ян Кайхуэй. Ее родственникам удалось спрятать сыновей Мао и переправить их в Шанхай, где несколькими месяцами позже младший, четырехлетний Аньлун, умер от дизентерии. Националисты не поленились даже перекопать могилы родителей Мао.
На родине Сюй Хайдуна резня, по выражению Эдгара Сноу, носила «характер ритуального жертвоприношения». В других «красных зонах» гоминьдановцы тоже придерживались принципа, который сами определяли как «осушить пруд, чтобы выловить всю рыбу»: расстреливали все мужское население, сжигали дома и уничтожали — либо вывозили — запасы продовольствия. Под корень срубались огромные лесные массивы, что вынуждало партизан уходить все выше в горы, где, лишенные укрытий, они становились мишенью, доступной для снайперов противника. Уцелевших жителей деревень сгоняли в загоны для скота под круглосуточную охрану солдат и помещичьей полиции. Женщин и девочек продавали как проституток или рабынь — до тех пор, пока встревоженный жалобами иностранных миссионеров Чан Кайши не положил конец этой практике.
В самом начале войска националистов вели подсчет своих жертв по отрезанным головам; когда же это стало причинять им неудобства — избыток поклажи! — вместо голов они принялись отрезать уши. Командир одной из дивизий докладывал, что в доказательство мужества своих подчиненных собрал семьсот фунтов вражеских ушей. В хубэйском уезде Хуанань были убиты более ста тысяч жителей; в Хунани, в окрестностях города Синь — восемьдесят тысяч. Из миллиона жителей приграничных районов Хунани и Хубэя в живых остались всего десять тысяч. На склонах гор и двадцать лет спустя можно было видеть разрушенные деревни и торчащие из земли человеческие кости.
Жутких картин опустошительного разорения Мао своими глазами видел не так много. Когда кровавая драма вплотную приблизилась к Цзянси, отряды Красной армии уже ушли из провинции. Но окружавшая лидеров партии и самого Мао атмосфера изменилась весьма незначительно.
На протяжении всей многовековой истории Китая, бывшей, как знал Мао из трудов жившего при династии Сун летописца Сыма Гуана, «зеркалом современности», народные восстания всегда подавлялись с исключительной жестокостью. Бойня, которую устроил Чан Кайши в «красных зонах», была лишь слабым отражением ужасов восстания тайпинов. Чанкайшисты собирали отрезанные уши; в XVII веке генерал Ли Цзычэн усмирял Сычуань, отрубая у мятежников ноги, а когда любимая наложница возмутилась его бесчеловечным варварством, он собственноручно лишил обеих ступней и ее. Националисты охотились за семьями лидеров партии — при Цинах родственники взбунтовавшихся ученых и генералов вырезались до девятого колена. Даже квоты на число жертв чистки, при всей их схожести с практикой НКВД[44], были впервые введены именно в Китае.
Эта пропитанная запахом крови атмосфера страха, в которой коммунисты вели свою борьбу, являлась неотъемлемой частью исторического наследия страны. Оторванные от своих семей, жен и детей, молодые мужчины (никому из них не было тогда и сорока лет), стоявшие у руководства партией, всю свою энергию и силы отдавали борьбе. Их непримиримая целеустремленность не оставляла места для моральных устоев, по которым жил остальной мир. В Красной армии многие полки состояли из сирот, движимых лишь чувством классовой мести. Ненависть — очень мощное оружие, вне зависимости от того, направлено оно на внешних или внутренних врагов.
Не все лидеры партии одинаково относились к происходившему. Некоторые, подобно Гао Цзинтану, в кампаниях чисток ощущали себя как рыба в воде, распространяя вокруг такие волны параноидального страха, что когда в 1937 году ЦК КПК попытался возобновить контакты с оставшимися в «красных зонах» партизанами, первых посланцев партии убивали, видя в них провокаторов и шпионов. Другие же, к примеру, Чэнь И, бывший комиссаром у Чжу Дэ, к методам террора прибегали крайне редко — если вообще прибегали.
С Мао все было намного сложнее. С одной стороны, ему требовалась «железная дисциплина», с другой — он продолжал верить, что Красная армия должна формироваться на добровольных началах и жить под руководством правильных идей и мудрых военачальников. Большевизм для него являлся не просто орудием завоевания власти, в нем Мао видел моральную силу, способную возродить китайское общество. В теории он нашел способ примирить взаимоисключающие, казалось бы, противоречия между дисциплиной и свободой, силой власти и волюнтаризмом — твердо придерживаясь познанного в годы студенчества принципа единства противоположностей. Но на практике эти противоречия вступали в неизбежный конфликт. Так было в начале 30-х годов в Цзянси, так продолжалось и на протяжении всей его долгой жизни.
В трудные моменты Мао всегда вспоминал урок, преподанный ему крестьянским движением в Хунани зимой 1926 года. «Для исправления зла нужна решимость переходить границы разумного», — написал он тогда. С этой точки зрения кровавые чистки нежелательны, но безусловно необходимы.
Примерно так же обстояло дело и с весьма удобным понятием агента «АБ-туаней». Изначально Мао, как и другие лидеры партии, мог вполне искренне верить, что «АБ-туани» представляли собой реальную опасность делу революции. Но он не был настолько ограничен, чтобы продолжать верить в это после того, как не обнаружилось ни одного доказательства правоты данного тезиса (за исключением полученных под пыткой признаний). В конечном итоге между «реформистами», «социал-демократами» и другими «вражескими наймитами» не прослеживалось никакой разницы — ярлыки служили одному: обозначить цель очередной атаки. Позже Центральное Бюро признало, что «в ходе кампании против «АБ-туаней» имели место терминологические ошибки». Однако и они, сделал вывод Мао, были неизбежны. Такие «ошибки» будут «иметь место» и во всех его последующих политических акциях.
ГЛАВА 9
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РЕСПУБЛИКИ
Поражение в сентябре 1931 года третьей кампании Чан Кайши против Красной армии положило начало новой, на этот раз куда более серьезной попытке центра поставить Мао и его «красную зону» в Цзянси под свой жесткий контроль.
Разгром городских партийных организаций, последовавший за предательством Гу Шуньчжана, поднял важность «красных зон» на недосягаемую прежде высоту. Уже более года Коминтерн настаивал на том, чтобы центр борьбы переместился из города в деревню. Июньская казнь генерального секретаря партии Сян Чжунфа настоятельно требовала перемен в партийном руководстве, а представлявшие физическую угрозу для членов ЦК условия Шанхая, где располагалась штаб-квартира партии, диктовали необходимость перенести высшие органы управления в более безопасные места.
В апреле руководители партии покинули Шанхай, чтобы возобновить свою работу в Эюйвани и на западе Хунани. Тремя месяцами позже Чжоу Эньлай отправился в Цзянси, чтобы возглавить там Центральное Бюро. Ван Мин в это время вернулся в спокойную Москву, где представлял интересы КПК в Коминтерне. Другой «возвращенец», Бо Гу, остался в Шанхае — в качестве номинального главы партии — до созыва очередного съезда. Новые планы предусматривали создание коммунистического правительства в «красной зоне» Цзянси, уже носившей гордое название «Центрального советского района». Такое решение должно было стать первым шагом к перемещению высшего руководства на периферию.
На фоне этих перемен Ван Мин, Бо Гу и остальные «возвращенцы» начали активную кампанию по подрыву полномочий и авторитета Мао. Уже в конце августа центр издал объемистую и грубую по стилю директиву, где обвинял Мао (без упоминания имени) в непрочности его классовой позиции, игнорировании инструкций руководства, неспособности расширить сферу влияния «красной зоны» и «партизанщине». Полученная в октябре директива вызвала у Мао недоумение и досаду. Вместе со своими коллегами он не только успешно отразил все атаки десятикратно превосходивших сил противника, он еще хорошо помнил, как «возвращенцы» критиковали Ли Лисаня за его неприятие партизанской войны. К тому же нельзя было сбрасывать со счетов и высокую оценку, которую дал действиям Мао Коминтерн.
44
Во времена сталинских чисток 30-х годов территориальным органам НКВД устанавливалось точное число «врагов народа», подлежащих аресту и уничтожению. —