Для сидевшего в Шанхае Бо Гу все это не имело никакого значения. Осенью его волновали не вопросы теории, а суровая практика.
В середине октября он неохотно дал согласие на то, чтобы Мао сохранил за собой пост секретаря ЦК (занятый им в мае) до возвращения Чжоу Эньлая, но категорически отказывался продвинуть по партийной лестнице нескольких сторонников непокорного хунаньца. На последовавшую вскоре из Цзянси просьбу прислать члена Политбюро, чтобы возглавить новое советское правительство, Бо предложил занять этот пост самому Мао. Иными словами, его выталкивали наверх, лишая тем самым широкой поддержки и влияния, которыми он пользовался в армии. Предлагаемая должность, безусловно, почетна, но от административной скуки у Мао ломило зубы. В начале ноября произошло знаменательное событие: партийная конференция «красной зоны». Она упразднила возглавляемый Мао Главный фронтовой комитет и объявила о создании вместо него Революционного военного совета под руководством Чжу Дэ, куда Мао входил лишь одним из двенадцати членов. Конференция, вновь не упоминая имен, критиковала его за «голый эмпиризм», означавший излишний упор на практические цели в ущерб политике партии.
Двумя днями позже, 7 ноября, в годовщину российской революции, шестьсот делегатов из Цзянси и прилегающих к «красной зоне» районов собрались в деревне Епин, неподалеку от Жуйцзиня, чтобы провозгласить образование Китайской Советской Республики. Церемония проходила на территории поместья рода Се (клановое имя всех обитателей деревни), под сенью древних камфорных деревьев, многим из которых было более тысячи лет. Между массивными, покрытыми блестящим лаком колоннами рояли флаги с серпом и молотом. После парада войск Красной армии под грохот фейерверков началось факельное шествие. «С этого момента, — громко объявил Мао, — на территории Китая существуют два совершенно различных государства. Одно — так называемая Республика Китай — является орудием мирового империализма. Другое — Китайская Советская Республика — государство широких масс угнетавшихся в прошлом тружеников и солдат. Его знамя символизирует конец господства империализма, уничтожение имущих классов и свержение милитаристского гоминьдановского правительства. За нами — мир и объединение всей страны!»
Первый Всекитайский съезд советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, так назывался тогда созданный коммунистами парламент, объявил Жуйцзинь столицей двадцати «красных» уездов, вошедших в состав новой Советской Республики, а также назначил Мао Цзэдуна главой государства и правительства.
В человеке непосвященном этот пост мог бы вызвать чувство зависти. Должность формально наделяла Мао самым высоким в его предшествующей жизни статусом. Коминтерн неоднозначно дал понять, сколь важное значение он придаст появлению нового «государства». Однако в памяти Мао были достаточно свежи все попытки поставить его под контроль или хотя бы нейтрализовать: намерение Чжоу Эньлая отослать в июле 1927 года своего коллегу в Сычуань или стремление Ли Лисаня заставить в 1929-м опытного политработника уйти из армии. Иллюзий относительно сути происходящего у Мао не было. Конечно, теперь он стал слишком заметной фигурой, чтобы быть небрежно отброшенным в сторону «возвращенцами» Ван Мина, ощущавшими за своими спинами поддержку Кремля. Однако возможность мягко отстранить его от принятия важнейших решений, отрезать корни, питавшие власть, у них все еще оставалась.
И последствия не заставили себя ждать.
В январе Чжоу Эньлай, заменив Мао на посту секретаря Центрального Бюро, призвал осуществить новую попытку захвата одного из городов — с прежней целью «добиться первоначально победы в одной или нескольких провинциях».
Мао удалось убедить своих коллег в том, что Наньчан для Красной армии является слишком твердым орешком. Однако после консультаций с Бо Гу новое совещание Бюро большинством голосов постановило отправить войска в Ганьчжоу. На этот раз возражения Мао поддержал и Чжу Дэ. Ганьчжоу, говорил он, отлично защищен, с трех сторон его окружает вода, и противник считает этот город своим «форпостом, который ни при каких условиях нельзя потерять». В Красной армии же до сих пор ощущалась серьезная нехватка тяжелой артиллерии и других осадных орудий, что привело к неудачам все попытки захвата городов в прошлом году. Не согласившись с этими доводами, совещание назначило Пэн Дэхуая командующим фронта.
Прошло десять дней, и Центральное Бюро собралось в третий раз. В отсутствие Чжоу Эньлая его работу возглавил Мао. Дискуссия на совещании развернулась по вопросу вторжения японских армий в Маньчжурию. Бо Гу расценил ее как «опасный и конкретный шаг в сторону готовящегося нападения на Советский Союз». Мао возразил: «События в Маньчжурии по всей стране подняли мощную волну антияпонских настроений, общих для всех классов. Партии следовало бы извлечь пользу из такой ситуации». Идея Мао заключалась в создании единого патриотического антияпонского фронта, который после победы смог бы оказаться весьма полезным КПК в ее борьбе за власть. Однако для января 1932 года подобная мысль была слишком радикальной. Все усилия центра направлялись тогда на ужесточение классовых боев, но никак не на затушевывание классовых противоречий. Товарищи Мао по партии почти единодушно считали, что, как и в конфликте 1929 года на КВЖД, максимальную озабоченность вызывает угроза безопасности Советского Союза. Спор обострялся, и в конце концов один из присутствовавших бросил Мао в лицо: «Если ты не понимаешь, что Маньчжурию Япония превратила в плацдарм для нападения на Россию, то ты в таком случае — правый оппортунист!»[45] В наступившей после фразы глубокой тишине Мао вышел из комнаты.
В тот же день либо чуть позже он попросил отпуск по болезни и получил его. Один из «возвращенцев», Ван Цзясян, заменил Мао на единственном остававшемся у него военном посту начальника Главного политического управления Фронтовой армии. Неделю спустя Мао вместе с Хэ Цзычжэнь и несколькими телохранителями остановился в заброшенном храме на вершине Дунхуашани — пологого вулканического холма в пяти милях к югу от Жуйцзиня.
Суровая, покинутая людьми местность как нельзя более соответствовала настроениям Мао. Святилище — кумирня, сложенная из отполированных временем черных гранитных плит, — было темным, холодным и влажным; каменный пол покрывал плотный густой мох. Как обычно, политические пертурбации повергали Мао не только в душевные, но и в физические муки. Неожиданно для себя Хэ Цзычжэнь увидела его постаревшим, Мао начал терять вес. Опасаясь, что влажный воздух только ухудшит его состояние, Хэ распорядилась, чтобы в самом храме поселились охранники, сама же вместе с Мао устроилась в пещере неподалеку — там было суше и теплее, имелся вырубленный в камне небольшой бассейн, дававший возможность мыться. Воду приносили снизу в деревянных бадьях на бамбуковых коромыслах, по высоким ступеням высеченной в скале узкой лестницы.
С вершины холма открывался великолепный вид на равнину, в западной оконечности которой высились, как стражи, три древних пагоды. Мао пытался записывать по памяти стихи, сложенные в седле во время пребывания в Цзянси. Время от времени из Жуйцзиня прибывали последние новости и свежие партийные документы. Оставалось только ждать, когда политические раны затянутся сами собой.
Новый «временный центр» в Шанхае, как скоро стали называть возглавляемое Бо Гу руководство партии, оказался не настолько беспомощным, каким позже многие стремились его показать. Сам факт его существования уже был серьезным достижением. С арестом Якова Рудника (известного также под именем Хилари Нулснса), сотрудника украинского НКВД, который выдавал себя за профсоюзного деятеля из Бельгии, реальная политика Коминтерна в отношении Китая зашла в тупик. Бо Гу же вместе со своим другом Чжан Вэньтянем сумели не только сохранить свою агентурную сеть, пронизавшую высшие эшелоны военного командования Чан Кайши, но и ликвидировать многих оперативников спецслужб Гоминьдана и их информаторов-коммунистов. Слабые успехи в руководстве «красными зонами», население которых составляло около пяти миллионов, объяснялись прежде всего усилением леваков, чьими кумирами были Цюй Цюбо и Ли Лисань. Вот почему Бо Гу в январе вновь поднял вопрос захвата больших городов:
45
Этим термином Сталин наградил Бухарина и других членов антипартийного блока. Фраза, по сути, звучала как самое серьезное политическое обвинение в полном неприятии линии партии. —