Японская армия между тем продолжала наступать.
Пал Нанкин. К февралю та же угроза встала перед Сюйчжоу. Следующая цель агрессора — Ухань. Ван Мин считал, что важнее всего сейчас — не отдать город врагу. Если удастся остановить оккупантов здесь, то не за горами и окончательная победа. Следовательно, необходимо крепить единый фронт, создавать «единую, общенациональную армию… с объединенным командованием и общим планом боевых действий». Для победы нужен «национально-революционный союз», куда войдут все партии, включая Гоминьдан и КПК.
Для Мао призыв Ван Мина к «обороне важнейших городов» звучал так же, как гибельный лозунг Бо Гу «Не отдадим врагу ни пяди территории советских районов!», четырьмя годами ранее приведший к потере партийной базы в Цзянси.
На состоявшемся в конце февраля очередном заседании Политбюро Мао дал свой, довольно мрачный прогноз предстоящих боевых действий. Гоминьдан, по его словам, насквозь поражен коррупцией, у КПК не хватит сил разбить Японию в одиночку, но и у Японии недостаточно войск, чтобы оккупировать весь Китай. В таких условиях война неизбежно примет затяжной характер. Поэтому вместо обороны У хани было бы намного грамотнее осуществить стратегическое отступление. Мелкие, ничего не решающие стычки с врагом на протяжении последних месяцев были явной ошибкой. Китаю необходимо беречь силы до дня окончательной и победоносной битвы. В своей речи Мао ни словом не обмолвился о тактике «глубокого заманивания противника», однако присутствующие и без этого прекрасно поняли его: в борьбе с Японией страна должна использовать тот же прием, который помог коммунистам в Цзянси успешно отразить все попытки гоминьдановских войск загнать их в окружение.
Тремя месяцами позже Мао развил эти взгляды в двух статьях, которые будут определять принципы действия Красной армии в течение семи лет, вплоть до окончания войны в 1945 году.
В «Проблемах стратегии партизанской войны» Мао указывал, что когда на большую и слабую страну, то есть Китай, нападает малая, но сильная соседняя, то часть территории — вполне вероятно, значительная ее часть — неизбежно окажется в руках противника. Тогда защитники должны создать свои базы в горах, как делала Красная армия в Цзянси, и вести борьбу подобно партии в шахматы[53], когда каждая из сторон, действуя из укрепленных районов, стремится занять «пустующие клетки».
Во второй статье, «Затяжная война», он предупреждал партию и общество в целом о тяготах и испытаниях, которые несет с собой продолжительный военный конфликт.
Широко обсуждавшаяся в Гоминьдане капитуляция маловероятна, говорил Мао, из-за «упрямства и первобытного варварства» агрессора, возбудившего ненависть во всех слоях китайского общества. Даже если «пойти на определенные уступки противнику, нация в целом будет продолжать борьбу»[54]. Скорой победы ждать тоже не приходится. На начальном этапе войны, который может растянуться на долгие месяцы, если не годы, Китаю предстоит испытать горечь нескольких поражений. Но в связи со сложностями связи и проблемами в снабжении японской армии баланс сил изменится, на первый план выйдет такой субъективный фактор, как решимость населения бороться за свою свободу, свои земли и культуру:
«Так называемая теория «винтовка решает все» является… односторонней. В войне от оружия действительно зависит многое, но далеко не все. Решающая роль остается за людьми. Война означает не только поединок военной и экономической мощи, ее исход определяется также и силой человеческого духа».
Далее Мао обильно цитировал Клаузевица, чьи работы по войне и политике он впервые прочел весной:
«Война является продолжением политики». Но в таком случае это сама политика, это конкретный политический акт. С древнейших времен цивилизация не знала войн, в подоплеке которых не лежали бы политические мотивы… Но у войны есть свои особенности, они-то и не дают возможности поставить между ней и политикой знак тождества. «Война — это специфическая технология достижения определенных политических целей». Когда политика заходит в такую ситуацию, разрешить которую обычные меры не могут, вставшие на пути препятствия уничтожает война. Поэтому вполне допустимо будет сказать, что политика — это бескровная война, а война — кровопролитная политика».
Ключ к победе, делал вывод Мао, лежит в мобилизации широчайших масс населения страны. Они должны стать «бескрайней морской пучиной, где найдет свою погибель враг».
Ван Мину теория Мао представлялась слишком пессимистичной.
В Политбюро произошел новый раскол. Ван Мину, Чжоу Эньлаю и Бо Гу противостояли Мао, Чжан Вэньтянь, Чэнь Юнь и Кан Шэн, довольно быстро разобравшийся, в чью сторону дуст ветер. Уверенный в поддержке Сталина, Ван дал согласие на то, чтобы политический директор Военной комиссии ЦК Жэнь Биши отправился в Москву за новыми инструкциями. Затем он привел Мао в ярость, публично заявив, что предложение обороны Ухани получило единодушное одобрение всего руководства партии.
С этого момента в партии возникло два центра власти: Ухань и Яньань. Оба следовали своей политике и издавали подчас весьма противоречивые инструкции.
Когда Мао заклеймил Гоминьдан как «сборище продажных соглашателей», Ван Мин и Чжоу Эньлай призвали «крепить дальнейшее сотрудничество с Чан Кайши». На предложение Мао перебраться из Ухани в более безопасную сельскую местность оба говорили, что «чувствуют себя как в Мадриде, где республиканцы оказывают героическое сопротивление испанским фашистам».
Популистские настроения Ван Мина привели к беде. В его призыве к населению подняться на защиту города лидеры Гоминьдана усмотрели намерение поднять коммунистический мятеж. В августе чанкайшистская полиция нанесла чувствительный удар по многим подконтрольным КПК городским организациям, наиболее активные из них были запрещены. Усилия Бюро партии в бассейне Янцзы расширить свое влияние оказались сведенными к нулю.
Еще более серьезная неприятность обрушилась на Ван Мина с совершенно неожиданной стороны. Прибывшего в Москву Жэнь Биши встретил проверенный временем сторонник Мао Ван Цзясян, отправившийся в Советский Союз залечивать свои раны и оставшийся там в качестве представителя КПК в Коминтерне. Оба уже работали вместе в Цзянси в 1931 году. Оба были свидетелями превращения Мао в фигуру общенационального масштаба и являлись одно время стойкими приверженцами линии Ван Мина. Но сейчас старые знакомые решили принять сторону Мао. Уже в июле, если даже не раньше, но в любом случае до того, как политика Ван Мина в Ухани зашла в тупик, Сталин и Димитров согласились, что новым руководителем КПК должен стать именно Мао.
Уверенность Ван Мина в безусловной поддержке Кремля на практике обернулась самообманом. Георгий Димитров предупреждал Вана накануне возвращения в Китай: не стоит и пытаться оттеснить Мао Цзэдуна на задний план, поскольку Москва весьма ценит его военный авторитет, а Сталин видит в нем будущего лидера всей партии. Жэнь Биши не составило труда убедить Коминтерн в том, что наступило время отбросить недопонимание в сторону.
Ранним утром во второй половине сентября 1938 года Мао направился к Южным воротам Яньани, чтобы встретить прибывающего на заседание Политбюро из Сиани Ван Мина. То же самое делал он и двумя годами раньше в Баоани, когда тепло приветствовал возвратившегося с поражением из Ганьсу Чжан Готао. Больше такого жеста Мао себе не позволял. Он знал то, что пока еще оставалось тайной для Ван Мина: все ставки в игре уже сделаны. В начале заседания Ван Цзясян зачитал послание Коминтерна, где воздавалось должное усилиям КПК по поддержанию в «весьма сложной обстановке» единого фронта с Гоминьданом. Затем он передал две устные инструкции Димитрова:
53
Мао имел в виду «вэйцзи», то есть китайские шахматы, где цель игры заключается в защите фигур, расположенных на свободных пространствах доски, куда противник продвинуться не может. До тех пор пока игрок сохраняет свое свободное пространство, противник не имеет права брать его фигуры даже тогда, когда они полностью окружены. —
54
Слова эти оказались пророческими. Шестью месяцами позже, в декабре 1938 года, Ван Цзинвэй, старый знакомый Мао, порвал с Чан Кайши и договорился с японцами о создании в Нанкине марионеточного правительства. —