Произошли определенные перемены и в его взаимоотношениях с окружающими.
В самом начале яньаньского периода гости с Запада были очарованы спартанской обстановкой и простотой царивших в лагере коммунистов нравов. Мао тогда мог без всяких церемоний зайти к соседу поужинать или скоротать вечер за игрой в карты. «Постепенно у нас зарождалось, — писал впоследствии Отто Браун, — то, что сейчас назвали бы «светской жизнью». По субботам устраивали танцы, которые Мао — несмотря на ремарку Агнес Смедли «он совсем не чувствует ритма» — чрезвычайно любил, поскольку всегда наслаждался женским обществом. Американский коммунист Сидней Риттенберг вспоминал об одном из таких вечеров:
«Я остановился у двери, из-за которой доносились низкие звуки контрабаса, пары скрипок, кларнета и, по-видимому, саксофона… Внезапно дверь распахнулась, и я смог заглянуть внутрь. Прямо напротив себя, у стены, я увидел портрет Председателя Мао — в полный рост. Я сразу же узнал его высокий лоб, брови и маленький, почти женский рот. В дверном проеме на фоне белой стены его львиная голова выглядела сурово, чуть ли не устрашающе. Зрелище длилось всего мгновение. Музыканты заиграли фокстрот, портрет ожил, подал руку партнерше и заскользил по полу».
За фасадом неприступности, в ненавязчивой, американизированной, как ее описывал один из европейцев, атмосфере громкого смеха и дружеских похлопываний по спине формировался новый партийный ритуал совместного отдыха высших чиновников.
Весной 1938 года Виолетта Кресси-Маркс, одна из представительниц поколения неустрашимых женщин-исследователей, которая провела промежуток между двумя мировыми войнами в путешествиях по Востоку, описывала, как у ворот резиденции Мао в Фэнхуаншани ее встретил боец с ручным пулеметом, другой же стоял у входа в дом, вооруженный «самой огромной обнаженной саблей из всех мной когда-либо виденных». Ушли в прошлое те дни, когда в Цзинганшани или даже в Жуйцзинс Мао и другие высшие руководители партии делили кров с простыми крестьянами. Повсюду утверждался явственный иерархический стиль. Теперь уже не Мао шел к кому-то за советом — визитеры приходили к нему сами. Ближе к лету того же года он реквизировал единственный в городе автомобиль «скорой помощи», дар Нью-Йоркской ассоциации китайских прачечных, чтобы превратить его в свою личную машину. Остальные члены Политбюро продолжали ходить пешком.
Немногие в партии приветствовали избыток превосходных степеней — «самый находчивый», «наиболее квалифицированный», «талантливейший», «авторитетнейший», — которые все чаще звучали в адрес Мао. Лю Шаоци, его преданный и последовательный сторонник, был вынужден даже обратиться к коллегам с осторожным предупреждением: «Мы не должны пропагандировать слепое подчинение, нельзя творить себе кумиров».
Но в ноябре 1942 года из далекой Европы пришла весть, заставившая партию забыть о последних сомнениях. Сталинградская битва, которую Мао назвал «красным Верденом», повернувшая ход войны и сделавшая неизбежным разгром Германии и ее союзников, приблизила неотвратимый момент возобновления борьбы между КПК и Гоминьданом.
10 марта 1943 года выходит в свет книга Чан Кайши «Судьба Китая», в которой автор заявил о своих претензиях на верховную власть в стране. Буквально через несколько дней Мао стал Председателем Политбюро и, следовательно, руководителем всей партии. «Судьба Китая» стала обязательным учебным пособием в школах и университетах. «Красные зоны» своей Библией сделали труды Мао по китаизации марксизма.
Два месяца спустя, после того как Сталин в знак благодарности за помощь своих западных союзников распустил Коминтерн, позиции Мао еще более упрочились. Теперь КПК и в теории, и на практике превратилась в независимую политическую партию.
Отбросивший в сторону все колебания Лю Шаоци в июле зажег огни настоящей феерии преклонения перед Председателем. В хвалебной и почти агиографической статье он утверждал, что единственный способ избежать повторения тягчайших ошибок — это «обеспечить всеобъемлющее руководство делами партии со стороны товарища Мао Цзэдуна». Статья стала сигналом, по которому в хор безудержного славословия влились голоса всех членов Политбюро, включая Чжоу Эньлая и Чжу Дэ. Двое американских журналистов, Теодор Уайт и Аннсли Якоби, посетившие Яньань несколькими месяцами позже, сообщили своим редакциям, что Мао «вознесен на вершину всеобщего поклонения» и стал объектом «слащавых до отвращения панегириков». Еще более их поразило поведение коллег Мао, «людей, занимавших далеко не последние посты, которые превозносили его многословные речи так, что складывалось впечатление, будто они испили из источника всеобщей истины».
Это было время, когда впервые в употребление вошел термин «идеи Мао Цзэдуна» («Мао Цзэдун сысян»), когда начали печататься сборники его «Избранных трудов». Тогда же в первый раз прозвучал гимн «Алеет Восток»:
Со стен общественных зданий в городах и деревнях всей «красной зоны» на прохожих смотрел портрет Мао, его именем назывались школы: «Школа молодых партийных кадров имени Мао Цзэдуна» в Яньани, «Школа имени Мао» в Шаньдуне. Детей с пеленок учили распевать: «Мы — послушные ученики Председателя Мао».
Зимой следующего года в ЦК нескончаемым потоком пошли письма героев труда, в которых Мао называли взошедшей над страной «спасительной звездой», что в сознании китайцев напрямую ассоциировалось с Небом, оказывающим покровительство верховному правителю. Весной 1944 года Мао, как императора, пригласили бросить в землю первые зернышки проса, и он проложил на поле символическую борозду.
Отсутствовала лишь одна составляющая.
На протяжении всей (или долгой) истории Китая подведение итогов правления предыдущей династии всегда служило политической основой передачи власти представителю новой. Дополнительным примером для Мао являлось правление Сталина в России. Одним из первых актов кремлевского горца после «Великой чистки» стало издание в 1938 году его собственной версии истории партии — «Краткого курса истории ВКП(б)». Через год книга была переведена на китайский язык и подлежала обязательному изучению членами КПК. Несколько позже целые ее страницы использовались в качестве «текстов для проработки» в ходе «чжэнфэна». Этот факт не обошли своим вниманием коллеги Мао.
Но пока он еще не подошел вплотную к трудному процессу «систематизации истории партии», как это тогда деликатно называлось.
Проблема заключалась в том, что Мао, как Сталин и как все правители Китая, органически не переносил соперников. Ему было недостаточно того, что прежние лидеры, Чэнь Дусю и Ли Лисань, уже были дискредитированы. Его не утешало то, что политическая линия Ван Мина и Бо Гу была признана вредной и отвергнута. Искоренение несогласных с его точкой зрения взглядов должно было быть полным и окончательным. История Китая изобиловала примерами подобного рода. Цяньлун, великий император династии Цин, еще в XVIII веке осуществил поразительную по жестокости кампанию истребления еретиков, не оставив от их учения камня на камне. Мао инстинктивно ощущал, что его власть не сможет быть незыблемой и беспрекословной без того, чтобы все его потенциальные соперники и высшие чины партии не признались бы публично в своих прошлых ошибках.
Прошло еще полтора года, прежде чем он начал верить в то, что руки его прочно удерживают штурвал.
С конца 1943 по весну 1944 года ближайший соратник Мао Лю Шаоци проводил неустанные разоблачения пагубного курса, принятого 4-м пленумом ЦК, который привел к руководству партией Ван Мина. Каждый, кто был связан с ним по роду своей деятельности — начиная от Чжоу Эньлая и Чжан Вэньтяня, — обязан был покаяться и выслушать нелицеприятную критику своих товарищей.
Для Чжоу эта процедура представляла особые мучения. Мао по крайней мере дважды лично обрушивался на него с нападками, обвиняя в недостатке принципиальности и готовности пойти на поводу у более сильной партийной группировки. В Цзянси Чжоу примкнул к «возвращенцам», а после 1937 года стал поддерживать Ван Мина. Сейчас Мао решил, что пришло время преподать Чжоу урок[58]. От Жэнь Биши, одного из самых надежных помощников Председателя, потребовали осудить сам факт его знакомства с Ван Мином. Кан Шэну поставили в вину ошибки в руководстве «движением по спасению» — так же, впрочем, как и его предшественнику Дэн Фа, архитектору кровавой чистки в Фуцзяни. За исключением отсутствовавших Ван Цзясяна (в то время он находился в Москве) и Ван Мина (был болен) каждый чиновник должен был покаяться и принести клятву верности идеям Мао Цзэдуна. Эта процедура не коснулась лишь Лю Шаоци, ставшего на сторону Мао еще в незапамятные времена.
58
Именно это послужило причиной, заставившей Г. Димитрова, бывшего главу Коминтерна, направить Мао в декабре телеграмму с просьбой не отстранять Чжоу Эньлая (и Ван Мина) от руководства партией. По утверждениям официальных историков КПК, оригиналы протоколов с критикой Мао в адрес Чжоу Эньлая хранятся в Центральном архиве партии. После 1949 года Мао затребовал эти документы дважды, по-видимому, с целью нанести Чжоу новый удар: в 1956 году, когда тот настаивал на сокращении планируемых темпов экономического роста, и в ходе «культурной революции». —