Воевода Фёдор Давыдович в третий, четвёртый, пятый раз перечитывал приказ великого князя, привезённый Тимофеем, надеясь найти в бумаге хоть малую для себя выгоду. Но как ни крутил он мятый лист, выгода не обнаруживалась. Сказано было ясно и определённо: снять осаду Демона и двигаться к устью Шелони на соединение с псковичами, а, «дабы о спине своей не опасались», осаждённый городок оставить на попечение воинов князя Михайлы Андреевича Верейского и сына его князя Василия{38}. Богатая добыча уплывала из рук.
Но даже не упущенная добыча беспокоила воеводу. Фёдор Давыдович понимал, что великий князь, отдавая Демон Верейскому, тем самым награждает того за многолетнюю преданную службу. Однако не означает ли это немилости по отношению к самому Фёдору Давыдовичу? Он перебирал в уме все свои последние деяния, разговоры, которые могли быть подслушаны и переданы великому князю, и не находил в них ничего предосудительного. Уж не в Холмском ли причина?
Фёдор Давыдович знал о прохладности великого князя к Данило Дмитриевичу. Однако Холмский в последнее время словно бы оставил гордыню свою, имя государя Ивана Васильевича произносил с почтительностью и ратников им вдохновлял. Фёдор Давыдович терялся в догадках. Простая мысль, что великий князь мог в решающем сражении полагаться на Холмского как на лучшего своего воеводу, не приходила ему в голову.
Данило Дмитриевич воспринял приказ государя спокойно и был даже рад ему. Стояние под Демоном, ожидание, когда осаждённые защитники сдадут хорошо укреплённый городок, могло затянуться и было в тягость его деятельной натуре. Холмского беспокоила недостаточность сведений о главном новгородском войске, о планах его воевод, он был недоволен тем, что Фёдор Давыдович распустил чуть ли не половину отрядов для грабежа окрестных земель. Попробуй собери их теперь, когда выступать нужно без промедления.
Десятого июля под вечер в помощь Холмскому и Фёдору Давыдовичу прискакал татарский отряд царевича Данияра, без малого две тысячи сабель[57]. Воеводы с царевичем надолго уединились в шатре, обговаривали совместные действия, пили сладкое греческое вино. Татары жгли костры, варили мясо, расхаживали по лагерю с самодовольным видом, громко смеясь и переговариваясь на своём языке. Некоторые для забавы пускали горящие стрелы через крепостную стену осаждённого Демона. Оттуда не отвечали.
Потанька бесшумной кошкой ходил по лагерю, заглядывал в лица татар, и те, кто встречался с ним глазами, обрывали смех, испуганные его зловещим прищуром.
Тимофей отсыпался в обозе и от изнуряющей усталости последних дней храпел так громко, что проезжающий мимо дозорный довольно ощутимо тронул его плетью. Тимофей замолк и, не просыпаясь, перевернулся на другой бок.
Войско выступило ранним утром одиннадцатого июля. Со стен Демона смотрели с надеждой на его уход защитники, но недолгой была их радость, поскольку первые отряды князя Верейского начали уже прибывать, вновь окружая городок кольцом осады.
Холмский надеялся расстояние до Шелони в сто вёрст преодолеть за три дневных перехода. Сухая жара по-прежнему не спадала. Однако к воде большей части конницы не велено было приближаться, дабы не обнаруживать перед неприятелем свою численность. Вновь прошли, не встретив сопротивления, через Русу, окончательно разграбленную и сожжённую. Данило Дмитриевич, памятуя о Коростыни, был предельно осторожен, высылал дозорных конников далеко вперёд и сам постоянно находился в передовом полку, первым выслушивая донесения разведчиков. Обозы и пеших воинов прикрывал с тыла Фёдор Давыдович, взяв для этого себе полторы тысячи всадников из боярских сынов. Разъехавшиеся ранее отряды разрозненно догоняли войско, и всё же общее количество ратников едва ли превышало пять тысяч. Холмский нервничал и сдерживал себя, чтобы не разразиться гневными словами в лицо Фёдору Давыдовичу. От псковичей, как он и подозревал, не было ни слуху ни духу.
Вечером тринадцатого июля войско остановилось у сельца Мшага, что на правом берегу Шелони. Ужинали всухомятку. Холмский строго-настрого запретил жечь костры и даже переговариваться в голос, чуть не насильно приказал рано лечь спать. Позвал к себе в шатёр Савелия Коржова, старого тысяцкого, которого знал по Казани ещё, попросил человека толкового в дозор. Хотел было из сынов боярских выбрать, да передумал: в случае если пленят, сразу поймут воеводы новгородские, чьё войско под боком у них.
Коржов назвал сотника Фому Саврасова. Послали за Фомой.
57