Газеты писали о долгосрочном мирном договоре с Германией, о военных действиях где-то далеко, в проливах и океанах. Но разговоры среди офицеров и в штабе Ленинградского военного округа, где приходилось часто бывать по различным делам, были другими. Как-то Маргелов встретил своего сослуживца по 8-й Минской стрелковой дивизии. Обнялись, вспомнили лихой поход до Западного Буга. Поговорили о том о сем. И между прочим:
— А помнишь, когда нас отвели в Брест, в штат полков прислали специалистов-переводчиков. С какого языка?
— С немецкого.
— А потом открыли курсы немецкого языка для офицерского состава.
— Говорят, танки у них мощные. И танковые дивизии сведены в корпуса, корпуса — в группы. А ты, Маргелыч, все с маузером ходишь…
— Пистолет — лучшее оружие ближнего боя. А пока мы с тобой не генералы… — И Маргелов похлопал ладонью по деревянной кобуре.
— Сейчас всё будут решать артиллерия, самолеты, танки. Война будет другой. Война техники, моторов, тяжелого вооружения, большого калибра. А ты, Маргелыч, — ближний бой, ближний бой…
Батальон купался поротно. Роты — повзводно. Сержанты следили за своими отделениями, чтобы в сутолоке и азарте кого ненароком не притопили.
Майор Маргелов с удовлетворением окидывал взглядом вспененный у берега Волхов, поглядывал на западный горизонт. Он так и притягивал к себе, словно тая некое откровение, которое беспокоило не только его.
В полдень на купальню прибежал посыльный из штаба части. Солдата с красной повязкой на рукаве заметили еще издали.
— Смотри-ка, Василий Филиппович, как вестовой спешит, — сказал старший политрук Бастин.
— С хорошей вестью так спешить не будет…
В записке, второпях написанной дежурным по штабу ефрейтором Анисимовым, было одно слово: «Война».
Войну ждали. Но не думали, что она придет так обыденно и совершенно неожиданно. Думали, что они, офицеры, будут как-то предупреждены заранее, начнут готовиться, готовить личный состав… Ничего этого не было, была лаконичная, как выстрел из винтовки, записка дежурного офицера.
Пока дошли до штаба, телетайп отстучал еще одну ленту: «Собрать батальон в казармы. Зачитать речь В. М. Молотова. Усилить караулы. Подать в штаб ЛенВО сведения о связистах, шоферах, танкистах, артиллеристах».
«Началось, подумал Маргелов, сейчас растащат батальон по частям, по клочкам, и не станет единой части, вполне способной выполнять задачи оперативного характера».
Так и произошло.
Вечером 22 июня майора Маргелова и заместителя по строевой части лейтенанта Гусева вызвали в Ленинград. В штаб округа они должны были прибыть в 18.00. До назначенного часа оставалось время, и они решили пройтись по городу. Еще не был введен комендантский час, но ленинградские улицы к концу дня опустели, насторожились, будто предчувствовали, что их ждет в ближайшие годы.
За месяц от батальона остались одни хозяйственники, караульный взвод да санитарная рота. Их не тронули, и вскоре комбат узнал почему. В распоряжение Северного фронта только с первым набором было направлено 16 человек в разведбат, 120 человек в стрелковый полк, 76 человек в рембат, девять человек на авиабазу, 11 человек в автобат. Ленинград и область формировали дивизии народного ополчения. Часть людей влилась в эти дивизии, остро нуждавшиеся в военных кадрах.
Таял его батальон, пополняя нужными специалистами дивизии народного ополчения Ленинграда. Начали забирать и комсостав. Первым, уже поздним вечером 22 июня, отбыл в распоряжение политуправления округа старший политрук Бастин. Попрощались накоротке, уже у машины. Тогда они еще не знали, что война будет жестокой и долгой и что фронтовая судьба еще сведет их. А ближайшая встреча произойдет через месяц в Ленинграде.
Однажды в штабе округа начальник Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области генерал П. Н. Курбаткин[8], почувствовав, что майор придерживает лучших бойцов, сказал ему:
8