— Прошу вас, сударь, — сказал авиатор, — зовите меня Пьер. Хотите верьте, хотите нет, в школе высшего пилотажа в По, которую только что окончил. Наш инструктор, великий майор Симон, совершенно уверен, что те же навыки ловкости и атлетизма, что и в сложных танцах, необходимы при запоминании и выполнении фигур высшего пилотажа. Свою теорию он сформулировал, увидев Вернона и Айрин Касл, знаменитых английских танцоров, когда они выступали именно здесь в одиннадцатом году. По его словам, это изменило его жизнь, и он стал страстным поклонником танцев. После долгих дневных летных тренировок в По он водил нас в клубы, и мы всю ночь танцевали. В подтверждение его взглядов могу добавить — возможно, вы читали, что Вернон Касл сам стал пилотом Британского воздушного корпуса и в этом году был награжден Военным крестом за сбитые самолеты бошей на Западном фронте.
— Потрясающе! — сказал дядя Луи. — Пожалуй, это объясняет мою собственную неловкость на танцполе. Меня пугает уже одна мысль о полете на аэроплане, и я ни в коем случае не намерен летать. Я цепляюсь за землю, Пьер. Но вы должны научить меня забавному шагу, каким, как я видел, вы танцуете фокстрот. Думаю, с этим я справлюсь.
— Буду счастлив, сударь, — ответил капрал.
Еще до воздушной тревоги, незадолго до полуночи, в короткие затишья между песнями джаз-банда, новогодняя компания в «Кафе-де-Пари» услышала далекий гул немецких аэропланов в небе над Парижем. Все взгляды устремились к потолку, будто сквозь него можно было увидеть аэропланы.
— «Готы»[14], — сказал Пьер де Флёрьё. — Всем надо спуститься в подвал, сию минуту.
Когда над городом завыли сирены, де Флёрьё и еще несколько присутствовавших здесь военных в форме, американцев и французов, помогли персоналу ресторана организованно эвакуировать посетителей в подвал. Слухи о возможностях новых немецких аэропланов дальнего действия и об угрозе, какую они представляют для Парижа ходили давно; и враг явно не случайно начал бомбардировку именно в новогоднюю ночь.
Столики перенесли в подвал, а когда туда же переправили музыкальные инструменты, джаз-банд заиграл снова. Поначалу бомбы падали далеко, потом все ближе. Обратный отсчет минут перед наступлением Нового года сопровождался разрывами бомб, как бы извращенным фейерверком. Рене вспомнился другой новогодний бал четыре года назад в каирском дворце леди Уинтерботтом. Война словно изменила течение времени — казалось, то было много лет назад, в другом мире.
Несмотря на бомбежку, ровно в полночь все в подвале «Кафе-де-Пари» принялись сердечно чокаться друг с другом — от облегчения, что дожили до Нового года, и отмечая его наступление. Джаз-банд заиграл «Auld Lang Syne», и американские военные подхватили английские строки, тогда как французы запели свое «Choral d’Adieux», странная, но забавная языковая какофония. Пьер заключил Рене в объятия, увел ее под омелу, подвешенную к лестничным перилам, и страстно поцеловал в губы. А Рене сообразила, что в ее девятнадцать лет и при всем ее опыте последнего пятилетия, если не считать чистого поцелуя юного паши, она впервые целовалась с мужчиной, который не был ее дядей.
Бомбы падали все ближе, рвались с оглушительным грохотом, казалось, вся улица наверху уничтожена, и только вопрос времени, когда сверху на них рухнет ресторан. Но джаз-банд играл, танцоры танцевали.
— Когда вы уезжаете на фронт? — шепнула Рене на ухо Пьеру, крепко прижавшись к нему.
— Послезавтра, — ответил он. — Нам дали короткий отпуск после летной школы.
— Вы еще никогда не сражались с бошами?
— Пока нет.
Бомба упала так близко, что подвал содрогнулся.
— Я не могу любить вас, — сказала Рене.
— Почему?
— Потому что, если мы не умрем здесь и сейчас, я каждый день буду тревожиться: как вы там, наверху.
— Сегодня мы не умрем, — сказал Пьер. — И я не погибну в воздухе.
— Откуда вы знаете? Вы ведь еще не вылетали в бой. Вдруг придется сражаться с Рихтгофеном[15]?
Пьер рассмеялся:
— Ах, вижу, вы читали газеты. Я очень уважаю Рихтгофена, но не боюсь его. Я моложе и летаю так же хорошо, как танцую, дорогая, в воздухе даже легче, чем на ногах.
Так же внезапно, как началась, бомбардировка прекратилась, гул «гот» отдалился, в подвале воцарилось странное безмолвие.
— Ну, вот видите, красавица моя, — сказал Пьер. — Сегодня мы так или иначе не погибли. Будем считать это добрым знаком для нашего общего будущего. Теперь мы можем спокойно полюбить друг друга.
15