Мэри знала наизусть всю дорогу. Вот возник знакомый склон с гигантскими загадочными буквами, выложенными из камней. Склон был очень длинный, но стоило ей, как обычно, решить, что он никогда не кончится, как они с визгом и шумом нырнули в рокочущую тьму туннеля, и кто-то задел ее ноги, пытаясь закрыть окно. Она знала точную длину туннеля и ждала момента, когда они выскочат из него. Надо внимательно смотреть, иначе пропустишь. На всякий случай она протерла стекло, чтобы оно не запотело. Тут на стене туннеля возник луч. Он рос, светлел, делался ярче, на миг озарил дневным светом кирпичи, и потом, с внезапным исчезновением густого шума и с появлением ослепительного солнечного света, они выскочили из туннеля – и вот она! Белая «Уэстберийская лошадь»[1] была выложена на склоне так близко к поезду, что Мэри видела ее искаженный, вытянутый силуэт, потому что глядела на нее снизу вверх. Она любила ее больше, чем других, живых белых лошадей, бродивших в пригородах Лондона, – те флегматично брели вдалеке от железной дороги. Как приятно, что эта лошадь находится так близко. К тому же это означало, что через три четверти часа они приедут в Тонтон.
Поезд замедлил ход. «Фром», – произнес молодой мужчина – первое, что он сказал после Паддингтона. Как странно – он не знает, что надо говорить «Фрум», с сочувствием подумала Мэри, тем более, что он, похоже, там выходил. Он и его жена стали доставать свои чемоданы и зонтики с багажной полки над головами попутчиков. Пожилой джентльмен, очевидно, тоже выходил, потому что выудил из-под своего сиденья сумку на ремне. Миссис Шеннон задержала его на платформе Фрома, решив сказать еще пару вещей, а потом они обменялись карточками и, когда поезд тронулся, обещали друг другу встретиться, и их не смущало немалое расстояние между Западным Кенсингтоном и Сомерсетом.
Теперь Мэри могла положить ноги на скамью напротив, потому что они онемели от долгого сидения. Казалось, прошло совсем немного времени, как мать сказала: «Милая моя, надень шляпку», – и засуетилась, готовясь к выходу. Мэри с восторгом смотрела на пробегавшие мимо дома городка, а сама разглаживала складки на широкополой шляпе, на которой, оказывается, сидела. Она нахлобучила ее на макушку, закрепила резинкой под подбородком и натянула рыжие шерстяные перчатки. Потом, заботливо одетая матерью, она скромно сидела, положив руки на колени, но внутри нее бушевал восторг.
Поезд постепенно сбавлял скорость и наконец с шипением остановился в Тонтоне возле низкой платформы с ее бесхитростной суетой. Миссис Шеннон все еще пудрила нос и заправляла короткие волосы под поля круглой фетровой шляпки, так что Мэри открыла дверь и спрыгнула на платформу. Ее ноги казались почти такими же онемевшими и чужими, как бывало, когда она слезала с пони. Она стояла и ждала мать, словно маленькая собачка, нюхая сладкий и чистый воздух провинции и с восторгом слушая мягкий сомерсетский говор старого станционного работника. «Осторожно! Поберегитесь!» Тут все двигалось в более медленном темпе. Даже поезд утратил нетерпение, заставившее его с фырканьем мчаться из Паддингтона, и, казалось, с удовольствием задержался здесь, пока из зияющих отверстий в его боках неторопливо выгружались вещи. Мэри и ее мать прошли вдоль поезда, чтобы убедиться, что их багаж выгружают, потому что однажды ему благодушно позволили уехать без хозяев в Пензанс. К тайному облегчению Мэри, миссис Шеннон слишком поздно обнаружила, что забыла свои перчатки в вагоне, поезд уже ушел, поэтому возвращаться в неприветливый вагон ради поисков не пришлось.
1
«Уэстберийская лошадь» (Westbury White Horse) – геоглиф в форме лошади, расположенный на склоне холма Бреттон-Даун в графстве Уилтшир (Англия).