Если судить по письмам в Вену, Мария Антуанетта стала заботливой матерью. «Я отправила вам, дорогая матушка, портрет дочери, он очень хорошо передает сходство. Она уже неплохо передвигается в ходунках. Несколько дней назад она впервые произнесла “папа”; зубки у нее еще не прорезались, но их уже можно прощупать. Я очень рада, что она начала говорить со слова “папа”: король еще больше к ней привяжется», — писала она в сентябре 1779 года. А это март 1780-го: «…она высокая и сильная, ее принимают за двухлетнюю. Она самостоятельно ходит, падает и без помощи встает, но ничего не говорит. Надеюсь, моей дорогой матушке будет приятно узнать, какое счастье охватило меня четыре дня назад. Когда в комнате дочери находилось несколько человек, я попросила кого-то спросить малютку, где ее мать. И малышка, не взглянув ни на кого иного, улыбнулась мне и, протянув ручки, пошла мне навстречу. Она впервые узнала меня, и меня охватила такая несказанная радость, что с этого дня мне кажется, что я полюбила ее еще больше». Она заверяла императрицу, что «прекрасно понимает необходимость родить еще детей и относится к этому с полной серьезностью». В начале декабря Мария Терезия напомнила: «Вашей дочери скоро исполнится год. Ей очень нужен маленький товарищ, и мы все этого желаем». В ответ Мария Антуанетта отправила матери новогодний подарок — локон волос короля, ее собственных и дочери. 1 января императрица поблагодарила дочь за подарок и снова напомнила, что первейшей ее обязанностью остается дофин, «причем в этом году». Напоминала она об этом и Мерси, дабы тот убедил королеву не откладывать укрепляющий здоровье курс лечения: «Более всего меня утешает ее единение с супругом; но мне хотелось бы поскорее увидеть результат, а потому, как мне кажется, ей не следует откладывать кровопускание и пить железистые воды». Мария Антуанетта понимала, что пока она не подарит «этой стране» (как она часто называла в письмах Францию) дофина, положение ее останется шатким. И она старалась не разрушать установившуюся между ней и королем близость. Радуясь любым знакам внимания с ее стороны, король следовал за ней повсюду: к нелюбимой им Полиньяк, когда та ожидала разрешения от бремени[14], в салон мадам де Гемене… Он даже сел за карточный стол. Когда двор находился в Марли, король впервые в жизни приобщился к игре в ландскнехт, во время которой, как говорили очевидцы, мудрость оставила его и он проиграл почти 400 тысяч ливров. Как написал Башомон, «придворные радовались, а добрые патриоты очень огорчались». Впрочем, королю удалось побороть внезапно вспыхнувшую зловредную страсть.
1 июля 1780 года рядом с Малым Трианоном открылся небольшой театр, спроектированный по заказу королевы Ришаром Миком. Королева всегда любила театр, в Париже у нее были ложи не только в Опере, но и в «Комеди Франсез», и в театре Итальянской комедии. С первых лет пребывания в Версале игра на сцене стала любимым ее развлечением, в которое она с удовольствием вовлекала королевскую семью. Выше уже говорилось, что дофина предпочитала играть комедии и водевили, где примеривала на себя роли симпатичных горничных и озорных крестьянок. С годами пристрастия ее не изменились: она по-прежнему играла хорошеньких пастушек в кружевных чепчиках и коротких, на грани приличий, юбках, из-под которых виднелась изящная маленькая ножка с точеной щиколоткой. Чего только она не придумывала, чтобы забыть о королевском облачении, о королевском долге, об обязанностях… ах, эти обязанности! Перед альянсом, перед матушкой, перед братом, перед королем… да, еще перед Францией, что уж совсем непонятно… А выскочив на подмостки, она сбрасывала с плеч ненавистный груз и безоглядно предавалась нехитрому веселью сцены. Король поощрял театральные эскапады супруги: они отвлекали ее от карт и от обременительных для казны поездок в Париж.
14
«…Это единственный частный дом в Париже, который монарх посетил за время своего царствования; столь высокое отличие поразило публику едва ли не больше, чем оказанные фаворитке милости материальные», — писал Мерси.