Большую популярность приобретала в США поэзия Теннисона. В 80-е годы сложился настоящий культ Теннисона. Роль его поэзии хорошо охарактеризовал престарелый Уолт Уитмен: любовь к Теннисону, утверждал он, выросла из контраста поэзии этого королевского лауреата — убаюкивающей, манерной, псевдоромантической — с обнаженно грубой борьбой за существование в Америке, стране предпринимательства и голого практицизма.
«Все, самые худшие поэмы Теннисона заучивались наизусть в Соединенных Штатах», — пишет Томас Бир[203].
В американских буржуазных кругах воспринималась не глубина и мудрость стихов поэта, а внешняя красивость, эстетизация прошлого, псевдотрагическая романтизация — с идеями судьбы, рока. Американские эпигоны Теннисона изощрялись в написании огромного количества бессодержательных вычурных стихов, граничивших с пародиями. Ван Уик Брукс говорит, что увлечение поэзией Теннисона и волна «романтизма» в быту породили целое поколение американцев с «романтическими» именами: Дафнис, Ливерис, Грациоза, Сеферетта, Люрелла, Церрилла и т. д.[204]
Юмористические газеты, появившиеся в это время в США («Пэк» — 1877, «Джадж» — 1881, «Лайф» — 1883), собирали обильный урожай с этой «романтизации» жизни, давая на своих страницах многочисленные пародии и карикатуры.
Камерный характер творчества Эмилии Дикинсон (1830–1886) — поэтессы, ведшей весьма странный образ жизни[205], — целиком соответствовал вкусам любителей «романтики». В ее стихах говорится о природе Новой Англии, о саде, деревне, домашнем хозяйстве, смене времен года, о песнях птиц, жужжанье пчел, одиноком доме при дороге, неясных мечтах. Внешний мир в поэтическом творчестве Дикинсон «одомашнивался» и мельчал.
Эмилия Дикинсон, несомненно, обладала поэтическим даром, но сентиментальная вычурность ее стиля в соединении с экстатичностью и мелодраматизмом ограничивали круг ее читателей. Славу Дикинсон создали американские декаденты в конце XIX века.
Показательно, что у Марка Твена есть только одна-единственная запись с упоминанием имени Эмилии Дикинсон. В ней Твен говорит не о поэзии Дикинсон, а о прекрасном саде при ее доме[206].
Далек был Марк Твен и от Генри Джеймса, друга Гоуэлса[207].
Генри Джеймс (1843–1916) был европеизированным американским писателем. Юность свою он провел, обучаясь математике и литературе, в Нью-Йорке, Женеве, Лондоне, Париже, Нью-Порте, Бонне. Литературную деятельность начинал в Бостоне; Гоуэлс «открыл ему двери своего журнала» (1868 год). В 1869 году Джеймс снова пустился в странствования по Европе. Возвратившись на два года в Америку, в 1875 году он окончательно переселился в Европу, жил в Париже, общался с кружком Флобера и Мопассана; с 1876 года поселился в Лондоне.
В молодости Джеймс читал лекции о Бальзаке, заявляя, что Бальзак является «отцом для всех нас», что каждый романист должен стать «историком общества», называл себя «реалистом». Но связей с жизнью родины у Джеймса никогда не было. Он отталкивал американского читателя открытой проповедью космополитизма, все дальше и дальше уходил от живой американской действительности и не только не стал «историком общества», но, как с горечью позже признавался, «не мог бы описать свой родной город». Зато у него выработался особый жанр «международного романа». В своих произведениях он подвергал утонченному психологическому анализу душевные переживания героев из мира международной артистической богемы и аристократии, часто трактовал сексуальные проблемы, соединяя эротическое с мистикой, тяготел к темам смерти и поэтизировал процесс распада и умирания. Эстетическим принципом Джеймса стало «искусство для искусства»; он писал для «избранных» и высказывал неприкрытое презрение к народу.
Генри Джеймс десятки раз — в своих произведениях, в письмах — обвинял свою родину в отсутствии поэтичности. Отгораживая себя от жизни в «башне из слоновой кости», он усиленно занимался «кристаллизацией формы» — вырабатывал рафинированный, доходящий до зауми язык.
Свои взгляды Джеймс изложил в книге о Готорне (1885). В ней он оплевал вообще все американское и продемонстрировал крайнюю степень реакционности. Вот «счет», который он предъявлял американской жизни:
«Признаки развитой цивилизации, которых нет в Америке, можно долго перечислять, пока не подумаешь: да есть ли там хоть что-нибудь? Нет государственности в европейском смысле, и едва ли есть национальный признак. Нет монарха, нет двора, нет подданнических чувств, нет аристократии, нет церкви, нет духовенства, нет армии, нет дипломатов, нет помещиков, нет дворцов, нет наследственных замков, нет майоратов, нет усадеб, нет пасторских домиков, нет коттеджей, крытых соломой, нет развалин, увитых плющом, нет храмов, нет аббатств, нет нормандских часовен, нет университетов, нет закрытых школ для юношества, нет Оксфорда, нет Итона, нет Гарварда, нет литературы, нет романов, нет картин… Если всего этого нет, то не остается ничего».
203
Th. Beer, Mauve Decade. American Life at the End of the 19th Century, N. Y. 1926, p. 66.
205
Э. Дикинсон никогда не выходила за пределы своего дома и сада в Элехерсте, отгородившись от влияний внешней жизни. По вечерам она появлялась в своем саду в прозрачных белых одеждах с цветком в руках и рассказывала соседским детям истории о привидениях. Стихи стала писать в начале 60-х годов, но не печатала, а, свернув в трубочку, складывала в бюро или посылала немногочисленным друзьям с записочками вычурного содержания: «Ночью малиновые дети играют на Западе»; «лягушки сладко поют сегодня — у них хорошее, ленивое житье, — как чудесно быть лягушкой». Стихи Э. Дикинсон появились через четыре года после ее смерти, изданные ее сестрой и друзьями.