Взобравшись на дерево, я замер от восхищения, залюбовавшись пленительной картиной, которая открылась передо мной. Цветущий сахарный тростник, ближайшие холмы и далекие горы — все покоилось в холодном свете луны и звезд, все было погружено в глубокое молчание. Направо от меня простирался большой луг, сверкавший бисером росы; по волнистому горному склону он спускался к далекому берегу реки, где высились купы величественных смоковниц.
— Ничего не видать! — крикнул я. — Наверно, огонь погас и шар целехоньким упал на одну из тех вон смоковниц, — поделился я своей догадкой с товарищами.
Минутой позже мы мчались по лугу с пронзительными криками и воплями, точно отряд свирепых краснокожих, бросившихся в страшную и решительную атаку. Не добежав до цели, старшие, перегнавшие малышей, остановились как вкопанные и сразу же замолкли. И все мы в испуге онемели.
Среди окутавшей берег тьмы возникла, поднявшись с земли из-под ветвистой смоковницы, неясная фигура — не то призрак, не то человек — и направилась к нам, держа в руке наш шар, целый и невредимый, тот самый, что мы искали.
— Вот шар, который вы ищете, мальчики! — раздался встревоженный голос. — Можете запустить еще раз, но поспешите! Пока еще есть время…
Незнакомец оказался Сантьяго, старшим братом моей матери; он считался самым положительным в семье, был женатым, недавно стал отцом. В тени же смоковницы, прижавшись к стволу и стараясь остаться незамеченной, сидела вдова из нашего селения, известная ханжа и святоша.
Счастливым любовникам в голову не приходило, что именно сюда, в их спокойный, безмятежный уголок, упадет проклятый шар, а за ним нагрянет вся грозная и любопытная детвора.
Вскоре осмеянная вдова покинула наши края и переехала жить как можно дальше, на другой конец города.
Мой дед, самый старый и уважаемый человек в городе, ходил по воскресеньям к обедне, но его религиозность, насколько я могу припомнить, была весьма поверхностной. Правда, ему нравилось праздновать свой день рождения и некоторые другие религиозно-семейные праздники, однако это для него служило лишь предлогом угостить друзей и родственников. В таких случаях он, как у нас говорят, был готов выкинуть весь дом за окошко. Дед закалывал борова, бабушка жертвовала самыми жирными курами из своего курятника. Кирпичный очаг под навесом пылал, как горн: пеклась разная сдоба, готовился мясной фарш с картофелем и яйцами и другие вкусные вещи. А ромпопе[20], который варился обычно на агвардьенте, занимался сам дед, похвалявшийся, будто лишь он один умеет приготовить этот напиток так, чтобы он получился отменно вкусным, крепким и ароматным.
Уже с вечера начинали прибывать в своих повозках родственники, жившие в горах. Народу набиралось в течение всего праздничного дня столько, что негде было яблоку упасть; старухи молились, а остальные гости без умолку болтали и наедались до отвала. Это были превосходные дни, настоящая благодать для таких обжор, как я, Хесус и Томасито: мы пользовались каждым удобным случаем, чтобы очистить кухню, печку, буфет, — и неудивительно, что для всех троих праздники обычно кончались несварением желудка.
Лишь в последние годы дед, подавленный ударами судьбы, с глубоким огорчением вынужден был воздержаться от подобных празднеств и званых обедов.
Зато моя бабушка была очень религиозной, хотя ее вера простодушной крестьянки отличалась детской наивностью.
В церковь она, правда, не ходила, ссылаясь на множество домашних дел. Она рассуждала так: почитать бога и выполнять его заповеди можно и дома, не обязательно бить себя в грудь именно в церкви. Каждую пятницу, по вечерам, вся семья, следуя ее примеру, становилась на колени и молилась богу перед скромным самодельным алтариком. Бабушка, перекрестившись, открывала потрепанный молитвенник и читала вслух — с таким неподдельным жаром, мольбой и смирением, что я чувствовал себя потрясенным до глубины души; дойдя до указания в скобках «сделать паузу», она и эти слова произносила проникновенно и без передышки, как неотъемлемую часть самой молитвы.
Приученный матерью твердить перед сном только «отче наш», я крестился не вовремя, отвечал невпопад и ломал себе голову над тем, как должно вести себя во время чтения молитв. Наконец мне пришло на ум тайком подсматривать за тетушкой Маргаритой, чтобы следовать всем ее жестам и движениям. Если она наклоняла голову вправо — я немедленно делал то же самое; если она щупала ухо — я тотчас дергал свое. Так продолжалось до тех пор, пока меня не одолевал сон от скуки, но сухая корка хлеба, метко запущенная одним из моих дядей, быстро разгоняла дремоту.
20
Ромпопе — напиток, приготовляемый из протертого риса или кукурузной муки, молока, яиц и агвардьенте.