Перейдя в четвертый класс, я попал к учителю по имени дон Севэро. Он и в самом деле был суров, даже слишком суров — словно хотел подчеркнуть значение своего имени[50]. Дон Севэро взял себе за правило каждое утро, начиная первый урок, вызывать к доске учеников для решения математических задач, сделанных накануне дома. Потом собирал тетради с заданиями и, сверив с результатом, полученным у доски, оценивал наши домашние работы.
Мне вначале эта система показалась чудесной. Раскрыв на коленях тетрадку и спрятав чернильницу в парте, я потихоньку переписывал с доски каждое действие. Так мне удавалось отлично решать все задачи по геометрии и алгебре и получать отметку «десять»[51]. Мать была счастлива, а дядя Сакариас так подобрел ко мне, что как-то даже повел в театр смотреть «Ветряные мельницы».
Однажды утром я, как обычно, думая о чем-то другом, машинально списывал с доски задачу, которую решал лучший ученик класса. Неожиданно я почувствовал, что меня рванули за волосы, и в тот же миг в ушах моих прогремел голос дона Севэро:
— Чем ты занимаешься, лодырь? Посмотрим, как ты будешь теперь списывать!
Дотащив меня за волосы до дверей класса, учитель сильным пинком в зад выбросил меня на середину школьного патио и, потрясая кулаками, прогромыхал:
— Стой здесь, не двигаясь, до конца уроков!
Солнце нестерпимо пекло, но я должен был стоять, как столб, жарясь под солнечными лучами и захлебываясь от бессильной ярости, в то время как первоклассники на переменах с шумным весельем бегали взад и вперед и издевались надо мной. А вечером меня ожидала дома новая неприятность. Дон Севэро, не ограничившись наказанием, послал дяде письмо с объяснением, каким жульническим путем я получал раньше хорошие отметки.
Этот донос, так некстати попавший дяде, взбудоражил весь дом и, разумеется, стоил мне отменной порки. Кроме того, дополнительно целую неделю мне пришлось ложиться спать в четыре часа дня.
Немного спустя — можно сказать, совсем случайно — я влип в новую, весьма опасную историю.
Недалеко от школы находился пустырь, густо заросший какими-то незнакомыми растениями; из их молодых, ломких побегов вытекал белый густой сок. Раз после окончания уроков близ пустыря остановились оба брата Сибаха и трое Самора и принялись соком этого неведомого растения «крестить» проходивших мимо школьников. Я, конечно, поспешил оказать им помощь в столь благочестивом деле. Каждому захваченному в плен мальчишке мы мазали на физиономии три креста, приговаривая:
— Во имя отца… и сына… и святого духа!
Под вечер, когда стало смеркаться, мать послала меня в аптеку за спиртом; торопясь поскорее вернуться к увлекательной книжке, я схватил деньги, бутылку и стрелой понесся по улице. Через мгновение я уже был у дверей «Ла викториа», но тут я остановился как вкопанный, потом в испуге отпрянул назад. В аптеке стоял грозный дон Севэро, успокаивая рыдавшую сеньору; аптекарь же был занят мальчишкой, у которого на вздувшемся лице алели огромные полосы крест-накрест!
С ужасом подумал я об остальных ребятах, которым мы нарисовали кресты этим проклятым соком, и у меня блеснула мысль: теперь уж нас обязательно и не мешкая выгонят из школы! Тут я помчался к пустырю, сорвал ветку и намазал себе на лице три креста — правда, поменьше. А за спиртом отправился уже в другую аптеку.
Когда я пришел домой, лицо у меня горело, как рана, посыпанная солью. Немедля улегся я спать и натянул на голову простыню; стиснув зубы, я молча переносил жгучую боль; понемногу жар утих, и мне удалось наконец заснуть. На следующий день, увидев мое вспухшее лицо, мать не на шутку встревожилась, но я поторопился ее успокоить:
— Пустяки! Вчера в аптеке я потер лицо душистой водой и обжегся… Но вот уже жар спал и скоро исчезнет опухоль.
— Но боже! — воскликнула мать. — Как же ты теперь пойдешь в школу? Не лучше ли остаться дома и полечиться?
— Нет! Нет! Я не хочу пропускать занятия! Это пустяки! — настаивал я, очень удивив мать своим неожиданным рвением.
Едва я пришел в школу, перед началом первого урока, как звук колокола, созывавшего учеников на общее собрание, бросил меня в озноб. Лишь я один из всех ребят догадывался о причине этого собрания. Мы побежали в патио и, построившись, образовали огромный квадрат напротив канцелярии. Через минуту в патио вошел директор школы, дон Патросинио, в сопровождении родителей, за которыми следовала кучка ребят с пылающими, обезображенными лицами. Директор, нахмурив брови, остановился перед нами, потребовал тишины и раздраженным голосом произнес:
51
В костариканской начальной школе оценка знаний учащихся производится по десятибалльной системе.