— Вчера вечером несколько безобразников, осквернив своим поведением честь ученика, совершили чудовищный, дикий поступок, который покрывает позором данный очаг просвещения. Негодники, злоупотребляя своим превосходством в силе, с помощью ядовитого растения обожгли и изуродовали лица своих товарищей, вот этих мальчиков, которых вы видите перед собой. Это зверство будет сурово наказано, дабы ничего подобного никогда больше не повторялось в нашей школе! — И, обернувшись к группе «окрещенных», директор приказал им:
— Вглядитесь хорошенько, мальчики! Укажите этих озорников, этих дикарей, которые напали на вас вчера!
Первым, на кого указали пострадавшие, был Хосе Сибаха. Дон Патросинио схватил его за ухо и почти волоком потащил под навес:
— Иди-ка сюда, дружочек! Стой вот здесь, чтобы тебя могли видеть все ученики!
За Хосе последовал его брат Чендо, которого вытащили таким же манером, а затем оба брата Самора. Не дожидаясь, пока меня выволокут, я сам вышел из строя, подошел к директору и, набравшись храбрости, спросил:
— Мне тоже идти, дон Патросинио?
Посмотрев на меня, директор развел руками.
— А почему у тебя лицо опухло? — спросил он с удивлением.
— Мне хотелось узнать, какое действие оказывает этот сок, и я немножко помазал себе лицо! — схитрил я, заранее тщательно придумав ответ.
Директор, казалось, смутился, потом, вероятно, чтобы использовать создавшуюся обстановку, обратился ко всем ученикам, похлопывая меня по плечу:
— Вот как надлежит поступать, мальчики! Ему хотелось узнать, и он попробовал яд на себе!
Он объявил меня свободным от наказания и ответственности. Братья Сибаха и Самора были немедленно исключены из школы. Я же стал героем дня. Но клянусь, помогая чертить кресты на лицах ребят, я не подозревал, что предательский сок обладает таким ужасным действием.
Потом пришли две вдовы умолять директора простить их сыновей, и исключение было заменено им двухнедельным запретом посещать занятия.
Дон Севэро был талантливым человеком и отличным учителем, хорошо знавшим все дисциплины школьной программы. Но я, настроенный против его властного характера и жестоких наказаний, не желал ему подчиняться, и учебный год, проведенный под его руководством, оставил самое плохое и отвратительное воспоминание из всех моих школьных лет. Вот почему мои отметки за биместр[52] представляли собой сущее бедствие — каждая из них означала для меня соответствующую порку. По словам дяди Сакариаса, ему было стыдно подписывать мои табели. Баллы за последний биместр были настолько низкие, что, принеся табель домой, я спрятал его в стенную щель, не решаясь никому показывать.
Прошло несколько дней. Все школьники уже вернули табели дону Севэро, а мой продолжал лежать на старом месте — в стене. Наконец, рассудив, что дома никто не ведет учета табелям, которые я приношу из школы, я решился извлечь его и принялся тщательно подделывать подпись дяди. Работа была выполнена так чисто и искусно, что даже грозный дон Севэро не заметил подлога.
Но сам-то я знал, что год потерян, и понимал, что для матери это печальное событие будет тяжелым ударом, еще одним несчастьем, которое надолго омрачит ее жизнь. Да и дядя изобьет меня до полусмерти — что, впрочем, мало меня пугало. Обдумывая столь мрачные перспективы, я напал на счастливый выход из положения: мне надлежит немедленно заболеть и не менее двух месяцев проваляться в постели; тогда мать подумает, будто год потерян из-за болезни. С этого дня я начал исподволь, не вызывая подозрений, расспрашивать товарищей о разных болезнях, пока однажды, возвращаясь из школы в час завтрака, Хосе Сибаха не сообщил мне:
— Знаешь? Мне сказали, будто, наевшись жареных фиг, можно отравиться и умереть.
— Но ведь человек не умирает сразу? Правда? — настаивал я, преисполненный радости и надежды.
— Думаю, что нет, — ответил Хосе.
Я наскоро проглотил завтрак и вышел на улицу, решив воспользоваться чудесным рецептом Хосе Сибахи. Вскоре в кармане у меня лежали горсть очищенных фиг и коробка спичек. Когда я пришел в школу, то направился прямо в патио, развел в углу маленький костер и, приспособив в качестве сковородки пустой жестяной ящик из-под битума, принялся жарить фиги. Получилось, однако, хуже, чем я ожидал. Расплавившись, остатки битума образовали вместе с фигами отвратительную бурую кашицу, которую я глотал, закрыв глаза и запивая водой.
Через полчаса, сидя за партой, я почувствовал себя плохо — появились рези в животе и жар. В этот день у нас был только один урок. Воспользовавшись этим обстоятельством, товарищи разработали план похода к Водопою и, выходя из школы, позвали меня с собой купаться.
52
Биместр — двухмесячный период. В школах Коста-Рики отметки ученикам выводятся за каждые два месяца.