На рассвете мы уже плыли в открытом море, под ясным, безоблачным небом; со всех сторон нас окружала вода, и лишь с левого борта можно было различить терявшуюся вдалеке туманную полоску берега. Раздали кофе с черствым хлебом, но многие добровольцы, сраженные морской болезнью, не дотронулись до еды. Я же, проснувшись с превосходным аппетитом, устроил для себя целое пиршество из хлебных пайков, подаренных мне заболевшими товарищами.
Последний кусок я дожевывал, когда мотор «Достойной Марии» внезапно замер. Матросы поспешили бросить якорь, но якорь не достиг дна в этих темно-зеленых глубинах, и баржа, скрипя и содрогаясь всем остовом, пустилась по воле волн: она ритмично покачивалась и тяжело переваливалась с волны на волну. Утреннее солнце беспощадно заливало обжигающими лучами парусину над ютом, обволакивая нас густым, влажным и удушливым зноем; люди истекали потом.
Томительная жара и непрекращавшаяся качка нанесли серьезный ущерб нашему неподготовленному воинству. Смертельно побледневшие, покрытые холодной испариной, солдаты бросались к борту и судорожно изрыгали содержимое измученных желудков. Рядом со мной плотный, щегольски одетый человек с бело-розовой кожей даже стал задыхаться. Он тщетно разевал рот и, видимо, сильно страдал.
— Пожалуйста, каплю морской воды! — попросил он слабым голосом.
Солдат зачерпнул банкой соленой воды, и больной стал пить, гримасничая от отвращения. Не выпуская банки из рук, он быстро обернулся к морю, и тут его стало рвать целыми потоками — от сильных потуг на шее у него набухли вены. Меня злило это зрелище, и я был рад, когда он наконец вытер изящным шелковым платочком слезы и пот и растянулся на скамье, вздыхая с глубоким облегчением. Мгновение спустя он уже спал блаженным сном. Я узнал, что это был не кто иной, как полковник дон Хуан Сегреда, брат моего полковника Сегреда, который тем временем также беспробудно дрыхнул, развалясь подальше на тюках.
На меня качка не действовала. Но, слушая стоны и отвратительную икоту окружающих, я закрывал глаза и сжимался в комок, чтобы побороть позыв к рвоте.
Некоторые солдаты также легко выдерживали качку; они просили меня достать сигарет, уверяя, что их нетрудно найти в сумках, служивших подушкой моему полковнику Сегреда.
Пользуясь тем, что мой начальник непробудно спал, я осторожно вытащил из-под его головы сумку, вынул несколько пакетиков желтых самодельных сигарет и дал их солдатам. Потом, развязав мешок, я завладел куском паточного сахара, отломил себе половину, а остальное отдал товарищам.
В конце концов морякам удалось наладить страдавший астмой мотор, и баржа снова пустилась в путь. Подул свежий бриз, радость вернулась в сердца наших солдат, и офицеры решили раздать завтрак: каждому по куску паточного сахара, две черствые булки и большую порцию сыра — жесткого, подмоченного и тухлого, в котором уже копошилось немало червей. Кажется, только у меня хватило смелости вонзить зубы в эту вонючую гадость и припрятать также на всякий случай вторую порцию.
Несколько часов спустя «Достойная Мария», объявив о своем прибытии частыми, пронзительными гудками, бросала якорь против берега. Каких-нибудь четыреста — пятьсот вар оставалось до Пунта-Увиты, места сосредоточения всей Южной армии!
Справа перед нами, на небольшой возвышенности, отделенной от берега узким протоком, поднимались две вместительные постройки из дерева и цинка, занятые, как я узнал, Красным Крестом и штабом. Налево простирался бесконечный отлогий берег, покрытый пальмами, за которыми темнела необъятная сельва[62]. На берегу кишела толпа людей, которые приветствовали нас, размахивая шляпами и стреляя в воздух из винтовок.
Началась высадка. С «Достойной Марии» спустили на воду две шлюпки с короткими веслами; в каждую из них прыгнули два матроса, потом, под общий хохот, робко и неуклюже цепляясь за канат, последовали солдаты. Шлюпки быстро отчалили, направляясь к берегу; показывая на вторую, узкую и длинную шлюпку, готовую вот-вот затонуть, мой сосед заметил:
— Нет, в эту проклятую скорлупу я не полезу! Разве не видно, что это за посудина?
Однако обе шлюпки благополучно достигли берега и вернулись за новой партией солдат. При посадке во вторую, ненадежную шлюпку полковник Сегреда сказал мне:
— Отправляйся-ка на этой. Ведь ты не боишься, верно?