Однажды под вечер, помогая настилать полы, я услышал от деда, что прошлой ночью из кладовой утащили мешок бобов из тех, что хранились там вместе с прошлогодним урожаем кукурузы. Я быстро смекнул, что кража мешка может послужить мне на пользу.
— Если хотите, — предложил я деду, — поручите мне охранять кладовку. Я не боюсь воров и могу там спать.
Хитро подмигнув другим, дед рассмеялся — ему пришлась по вкусу моя смелая выдумка. Сторонник воспитания «мужской решимости» в моем характере, он согласился, заявив с напускной серьезностью:
— Хорошо, Маркос, очень хорошо! С сегодняшнего дня будешь спать там. Получишь мое ружье с зарядом мелкой дроби. По крайней мере, хоть спину обожжешь вороватому коту, что повадился за бобами.
Так легко мне удалось провести деда, несмотря на всю его проницательность! На самом деле я вовсе не собирался сторожить бобы от воров. Нет!
В летние месяцы на улицах селения часто раздавались ночные серенады под окнами девушек, и я, получив разрешение спать в кладовке, мог в любой час улизнуть, чтобы послушать песни и гитару.
Бросив в таких случаях раньше обычного чтение, я тушил свечу и свертывался клубком на теплой подстилке из кукурузных початков, не обращая внимания на шмыганье крыс или писк перелетавших с места на место летучих мышей. С нетерпением следил я сквозь щели кладовки за огнями, горевшими в комнатах; мало-помалу они гасли один за другим. Выждав еще некоторое время, пока все не уснут, я тихонько покидал кладовку, перелезал через ворота и отправлялся бродить по пустынным улицам спящего селения в поисках веселой компании ночных гуляк. Я чувствовал себя счастливым, слушая звон гитары и песни влюбленных.
Как-то ночью, дойдя в моих скитаниях до площади Эль Льяно, я столкнулся на углу с группой соседей. Я всех их хорошо знал. Захватив три гитары и запасшись агвардьенте, они сговорились исполнить серенаду под окном невесты Мисаэля — стройного юноши, удалого, веселого гитариста. Невеста, как говорили, была первой красавицей в округе; она жила далеко, почти у самого поселка Эль Брасиль, вместе с отцом — старым, влиятельным богачом, владельцем прекрасной усадьбы.
Я отправился вместе с Мисаэлем и его друзьями. По дороге, прислушавшись к разговорам, я узнал многое и понял, к чему ведет затея. Вынужденный порвать со своей невестой, Мисаэль решил навсегда уехать из Эль Льяно в Гуанакасте[76], но перед отъездом он задумал наказать девушку и исполнить серенаду, известную среди молодежи под названием «серенады пренебрежения», состоящую лишь из трех куплетов, между тем как традиционная серенада влюбленного состояла из пяти куплетов.
Ходили, слухи, будто недели две назад отец девушки кровно обидел Мисаэля без всякого повода, выгнав его из дому, а вероломная невеста стала принимать ухаживания отцовского дружка — богатого и представительного человека, который зачастил в дом, появляясь всякий раз верхом на чудесном белом коне. Девушка, казалось, была в восторге от своего нового поклонника — вот почему Мисаэль решил с досады покинуть Эль Льяно и отправиться в далекую провинцию Гуанакасте в надежде забыться и попытать счастья.
Парни шли медленно, не торопясь, беседуя и прикладываясь к бутылке. Шутили, смеялись. По дороге из-под глухих заборов порой выскакивали собаки с грозным лаем. В небе блистала луна, ветер лениво шелестел листьями деревьев и поднимал с земли легкие облачка белесой пыли.
Желая развеселить Мисаэля, приятели наперерыв рассказывали забавные истории и сыпали остротами. Слышались громкие взрывы смеха. Но Мисаэль, казалось, был глух и не разделял общего веселья; молча шел он впереди, опустив голову, и, часто поднимая бутылку, пил большими глотками агвардьенте.
Наконец мы подошли к усадьбе старика. За небольшим садом высился дом в рамке просторных веранд; окутанный тенями, он дремал под сумрачной сенью густых деревьев. Парни сгрудились у калитки сада и глотнули еще агвардьенте.
Гитаристы стали потихоньку настраивать инструменты. Мисаэль отошел в сторону, сел на камень и, положив рядом с собой гитару, сказал:
— Пой ты, Антонио, а они пусть играют…
Тот, кого назвали Антонио, прочистил горло и запел в сопровождении двух гитаристов на мотив вальса веселую, всем известную песенку, пересыпанную колкими намеками. Потом, пока другие снова прикладывались к бутылке, Антонио вполголоса произнес: