Словом, оставалось дать оценку (что было весьма серьезной проблемой) тем несомненным уступкам, которые буржуазия получила сверху (например, от Бисмарка), и вообще событиям, именуемым «революциями сверху» [МЭ: 22, 451]. Считая их исторически неизбежными, Энгельс (поскольку Маркс очень мало писал на эту тему) колебался, отказаться ли считать их временными завоеваниями или нет. Либо Бисмарк будет вынужден принять более благоприятное для буржуазии решение, либо «германский буржуа будет, наконец, вновь вынужден выполнить свой политический долг и стать в оппозицию к нынешней системе, чтобы дело хоть немного двинулось вперед» [МЭ: 36, 445][191]. История показала его правоту: в последующие 75 лет были сметены и компромисс Бисмарка, и господство юнкеров – хотя и иным путем, чем предвидел Энгельс. Однако в свое время (и в общей теории государства) Маркс и Энгельс не учли того факта, что для большей части буржуазных классов европейских стран компромиссные решения 1849 – 1871 годов были равноценны новому 48-му году, а не его жалкой подмене. Буржуазия не выражала стремления добиться большей власти или создать государство, которое было бы исключительно и открыто буржуазным, и не чувствовала в этом потребности, как признавал сам Энгельс.
В таких условиях борьба за «буржуазную демократию» продолжалась, но уже не носила прежнего характера буржуазной революции. Однако, даже если в этой битве, теперь все чаще возглавляемой рабочим классом, были завоеваны права, в значительной степени облегчившие мобилизацию и организацию массовых рабочих партий, все же не было конкретных оснований для тезиса (который Энгельс поддерживал в последние годы своей жизни) о том, будто демократическая республика, «последовательная форма господства буржуазии», была также формой, в рамках которой конфликт между буржуазией и пролетариатом должен был достигнуть своей наивысшей точки и разрешиться, наконец, на поле боя [МЭ: 36, 46 – 49, 112][192]. Характер классовой борьбы и отношений между буржуазией и пролетариатом в буржуазной республике или в том, что ей соответствовало, был неясен. Словом, следует признать, что проблема структуры и политической функции буржуазного государства в рамках системы развитого и устойчивого капитализма не была в работах Маркса и Энгельса предметом систематического изучения с учетом исторического опыта, приобретенного развитыми странами после 1849 года. Естественно, это ни в коей мере не умаляет мудрости и глубины предсказаний и замечаний Маркса и Энгельса.
5. Обстановка в мире и национальная политика
Рассматривать политический анализ Маркса и Энгельса без учета международной обстановки того времени – это то же самое, что перенести действие «Отелло» из Венеции в другое место. Для них революция была прежде всего международным явлением, а не простой совокупностью национальных преобразований. Их стратегия была интернациональной по сути. Не случайно «Учредительный манифест» I Интернационала завершался призывом к рабочему классу проникнуть в «тайны международной политики» и принять в ней активное участие.
Интернациональные по характеру политика и стратегия были необходимы не только потому, что существовала международная система государств, от которой отчасти зависела возможность выживания революции, но главным образом потому, что в процессе развития мирового капитализма должны были возникать отдельные общественно-политические образования, о чем свидетельствует почти тождественное использование Марксом терминов «общество» и «нация»[193]. Хотя мир, созданный капитализмом, шел по пути все большей унификации, он в то же время всегда представлял собой «всестороннюю зависимость наций друг от друга» [МЭ: 4, 428]. Судьбы революции зависели прежде всего от системы международных отношений, поскольку история, географическое положение, неравенство сил и разный уровень развития ставили ее успех в зависимость от того, что происходило в других странах, или придавали революции международное звучание.
Тот факт, что Маркс и Энгельс верили в развитие капитализма в целой серии отдельных («национальных») образований, не следует путать с тем, что в ту пору называлось «национальным принципом», а теперь зовется «национализмом». Хотя Маркс и Энгельс вначале и были связаны с глубоко национальными по духу республиканско-демократическими левыми – ибо это было единственно реальное левое течение как в национальном, так и в интернациональном масштабах и до и в течение 1848 года, – они все же не признавали в качестве самоцели идею национальной принадлежности и самоопределения наций, равно как и демократической республики [См. МЭ: 5, 374 – 376; 36, 112]. Многие их последователи были куда менее осторожны в проведении разграничительной линии между пролетарскими социалистами и мелкобуржуазными демократами (националистического толка). Хорошо известно, что Энгельс навсегда сохранил кое-какие националистические немецкие идеалы поры своей юности и национальные предрассудки, которые из них вытекали, особенно в отношении славянских народов[194] (Маркс в меньшей степени испытывал влияние таких чувств). Тем не менее его вера в прогрессивный характер объединения Германии или поддержка военных побед Германии основывались не на немецком национализме, хотя, безусловно, как немцу, они ему доставляли удовольствие. Значительную часть своей жизни Маркс и Энгельс считали Францию не столько своей второй родиной, сколько родиной революции. Отношение их к России, остававшейся в течение длительного времени главным объектом их нападок и ненависти, изменилось, как только там возникла возможность свершения революции.
191
По этому вопросу см. предисловие Э. Вангерманна к:
192
Вполне возможно, что Энгельс говорил лишь об одной фазе будущей революции; см. МЭ: 36, 214 – 218.
194
См.: