– А щас че? Тихо все, или как? У меня здесь уже тишина, ни стрельбы, ни хуя. Ну, почти. Дальше профилактория и вокзала, правда, не забираюсь – но, по-моему, везде уже тихо…
– Да хуй там – “тихо”, скажешь тоже. Это просто у тебя тут тихо, потому что народу мало. А у нас на ДОКе[35] ни хуя не соскучишься, только одних погасим – еп, уже другая толпа отмороженных собирается. Вот, днями на БЭЦ[36] пойдем, там какой-то молодняк охуевший завелся. Народ ходит, жалуется – типа за кусок хлеба режут целыми семьями. За такое вешать надо, правильно командир это придумал.
– Эт точно. А как пыштымские, ходят все?
– Да раза три пробовали, оставили человек десять и вроде как успокоились. Вон, Горшеня их там из АГСа хуярил, я сам там не был. Последний раз им заебись накатили там, да, Горшеня? Теперь ходят по трое-пятеро, чтоб незаметней, щиплют тех, кто в садах живет. Садоводы эти иногда сами отмахиваются, иногда за нами присылают. Ну, от нас же, сам знаешь, не набегаешься – бывает, припремся – а уже нехуй ловить, порезали, зажгли и съебались. Надо бы по уму КП[37] восстановить, да полосу, да патрулирование организовать. Перешеек один им оставить, от Булдыма до Наноги – и то уже куда легче было бы.
– Заминировать бы, и дело с концом. – встрял, оторвавшись от доширака[38], до сих пор молча жравший боец. – ОЗМок да МОНок[39] наставить на километр глубины – и все, привет, хуй сунешься. Все равно лежат мертвым грузом… – разговор свернул на другую тему, но Ахмет уже практически не слушал, загоревшись подсказанной идеей. Он не по наслышке знал, что такое минное оружие – эти штуки навсегда решили бы проблему соседей.
– А ОЗМки какие, третьи, семьдесят вторые или стошестидесятые? – некстати вклинился в разговор задумавшийся Ахмет.
Бойцы, замолкнув, дружно вылупились на него.
– А ты че, волокешь в этой херне? Сам как раз плачет, что ни одного сапера нет. О, заебись! Нашелся нам МВДшник! Все, щас мы тебя мобилизуем!
– Денис, ты ебнулся?! Какой из меня к хуям сапер, ты че? Так, начитался плакатов в карауле, и все! Просто у нас в карауле вся стена была увешана, заступишь и целый день пялишься поневоле на всю эту срань, тут медведь даже запомнит – а так я эту ебань и в глаза не видал! Смотри, не вздумай Ко… командиру наплесть типа взрывника нашел, как брата прошу! Я ж сам взорвусь и всех нахуй взорву вокруг! Тоже придумал, понимаешь – я ж МУВа от ВПФа не отличу.
– О, епть! Че и требовалось доказать! Вишь, какими мудреными словами ругаешься! Саперскими! Я вот не сапер – я и не знаю. Так что не хуй отмазываться.
Посидели еще немного, допили третью бутылку – уже водку, бойцы собрались восвояси. Военным манером на прощанье обнялись, молотя друг друга по хребту.
– Блин, хорошо как посидели, как раньше прям. – отдувался, натягивая разгрузку, раскрасневшийся Пасхин. – Хозяюшка-а! Спасибо, накормила как у мамы! Да, пацаны?
– Точняк! Да, спасибо, хозяйка! Здоровья тебе! – довольные бойцы еле пролазили в небольшую дверь. – И ты, Зяныч, молодца, наш человек. Не ссы никого – если че, придем, всех покрошим!
Пасхин, выходя последним, малость подзадержался в тесной Ахметовой прихожке.
– Ну че, Зяныч, давай, что ли. Теперь ты к нам заходи, как рядом будешь. Коньяков, конечно, не обещаю, но примем как положено.
– Лады, Денис. Хорошо, что так получилось – хоть посидел с людьми нормальными. А то тут, в этом бля гадюшнике, не с кем словом-то перекинуться – одна пьянь да старичье.
– Ну и че ты тут сидишь? Давай к нам! – снова завелся Пасха.
– Нет, Денька. Я как Коню тогда ответил, так и не переобулся еще. И вот, кстати. Денисыч, я в натуре прошу тебя – ты меня сапером не объявляй. Конь же, сам знаешь, начальник по жизни – привык командовать, я ему откажу, а он меня велит под стволом привести. А с ней, – Ахмет ткнул пальцем в сторону комнаты, – что будет? Коню-то на нее похуй, а у нее кроме меня нет никого.
– Ладно, понял тебя. Сам не доложу, но вот за пацанов – не ручаюсь.
– Ну ты поговори там с ними, ладно?
– Ладно. Ну, будь.
– Давай, удач тебе.
Задвинув засов, Ахмет хотел было разложить базар по полочкам, пока свежо, но выпитое давало себя знать – мысли путались и растекались, как холодец на горячей тарелке. Пришлось решить, что утро вечера мудренее, и отправиться спать. Всю ночь ему снились мины – здоровенные трубы стошестидесятых, компактные болотные тушки семьдесят вторых, чугунные стопочки троечек, спутниковые тарелки старших МОНок.
На следующее утро ударил мороз – оставшись без сметенного взрывами градусника, Ахмет примерно определил температуру как “здорово больше тридцахи”, и на промысел не ходил. Несколько дней прошло в покое – неспешном ковырянии по хозяйству, мелких товарообменах да перечитывании всякой хрени. Мороз все не спадал, практически полностью парализовав хозяйственную жизнь Тридцатки – жители, замотавшись всем, что мотается, выползали только на водопой. Покой нарушил вояка из администрации, с белым кончиком носа и запиской для Ахметзянова: “Зайди сегодня в любое время. Есть разговор. Будет лучше если выйдешь сразу, как получишь данное… (далее следовало перечеркнутое “р”, так и не ставшее “распоряжением”)…приглашение. п-к Конев”…Ну Пасхин, ведь просил же, как человека – по инерции расстроился Ахмет, но мины не выходили у него из головы не только ночами. Быстро собрался, поторопил блаженствующего на кухне с кружкой чая посыльного и отправился к полковнику Коневу.
Пентагон встретил Ахмета нехарактерной для нового стиля жизни суетой. Несмотря на мороз, сковавший город, по просторному холлу бывшего стройтреста сновал народ. Посыльный, убедившись, что доставленный знает дорогу к руководству, тут же растворился в суете. На втором было поспокойнее – там жили бессемейные бойцы и располагались хозслужбы. Третий встречал посетителей брутального вида железной дверью, из щели которой сурово требовали остановиться между этажами и доложить цель визита. Миновав эту сурьезную дверь, посетитель оказывался в клетке из арматуры, затянутой мелкой проволочной сеткой, за которой желтели пахучие смолистые доски. На уровне пояса с лязгом падала заслонка окошка, в которое тот же голос предложил подать “стволом к себе” имеющееся оружие и сохранить клочок бумаги с кое-как накарябанным “двуст. верт. раск. прик”. Уточнять, что это ИЖ-27 и на прикладе просто царапина, не стал: коридоры власти все ж, хоть и грязноватые.
Скрипя унтами по тихому нетопленому коридору, Ахмет пытался вычислить, как же используются оставшиеся пять этажей, но до самого Коневского кабинета составить сколько-нибудь осмысленной гипотезы не сумел.
37
КП – правильно: КПП, контрольно-пропускной пункт. Жители Тридцатки вторую «П» не произносят.
39
МОН – серия осколочных направленных мин. Включает изделия с индексами 50, 90, 100, 200. Сотки и двухсотки называются в народе “тарелками” и встречаются крайне редко.