Курочить Пентагон Ахмет не стал – как-то тяжело было начинать, да и взять там было уже нечего. …Ладно, ночь уже, пора домой… Ахмет спустился с крыльца, завернул за угол. – Ух, морозец-то придавил…так, это еще кто там, бля, рычит?… Прошел вдоль торцевой стены Пентагона, завернул за следующий – и замер. Стараясь не отсвечивать, попятился. …Еб! Эт скока ж их там? Полста? Сто? Ой, бля… На задворках Пентагона шел пир – псы дорвались до халявы и жрали, жрали с треском. По периметру расселось воронье – Ахмет даже не подозревал, сколько ж, оказывается, в городе ворон. …Твари, сука. Очередь заняли… Не думая, что делает, на автомате, Ахмет вытащил ствол и принялся спокойно сворачивать липнущий к пальцам глушак, повторяя, как заведенный: “…от твари, ссука; от твари…” Навел обоими руками на шевелящееся мохнатое месиво. АПБ затрясся, разбрызгивая искры и эхо в колодце узкого внутреннего двора, воздух наполнился грохотом, птицами, свистом крыльев, собачьм визгом, лаем, тупыми щелчками пуль по мерзлому и живому мясу, пронзительным верещаньем рикошетов. Ахмет пришел в себя от резкой боли в сжатых до хруста челюстях – на него неслось несколько псов, прямо по прицельной линии вставшего на задержку пустого АПБ. “Еб!!!” – окончательно очнулся Ахмет и понесся по сугробам, не разбирая дороги. Перелетев двухметровый забор РМЗ[96], перевел дух и сменил обойму. Послушал – нет, никто за ним не гонится. Испуг сменился истеричным весельем. …Блин, да они больше меня пересрались! От так царь природы, залупнулся – и тикать!… – ржал Ахмет. – …Это они не на меня, а оттуда бежали! А я, как бы царь природы, грязное сучье меня гонит, а я – ломлюсь от них, как кот помойный. Ладно, хватит на сегодня, домой, домой…
Прикрутил глушак и попер по снежной целине, срезая путь через промплощадку. Следов на снегу не было, видимо все, что здесь можно было взять – давно растащено. Этакий островок покоя и тишины, другое измерение. Утопающие в снегу одноэтажные цеха механички выглядели невинно, сосем как До Этого, и Ахмет придерживал шаг, оттягивая момент выхода на темные улицы, где в каждом оконном провале мерещится дырка чужого ствола. Выглянула луна, обвисшие под снегом березы заискрились радостным мерцаньем из детского новогоднего воспоминания. Ахмет остановился и поднял глаза в черное небо. На севере луна, серебристый пятак посреди проруби в невидимых тучах, падает мелкая изморозь, совсем как в детстве. Вспомнилось: мама оставила его подождать у магазина “Новатор”, с санками туда было нельзя; маленький Ахметзянов самовольно покинул санки и точно так же стоял, выпав из нехитрых детских ритмов, потерявшись в бездонном черном небе, откуда медленно падали крохотные сверкающие пылинки. Где-то на том краю вселенной хлопала дверь магазина, впуская нарядных тетенек с нагруженными свертками дядьками в рыжих мохнатых шапках, и пахло стиральным порошком, елками и автобусным выхлопом, а потом небо рванулось навстречу, фонарь оказался рядом с лицом, Ахметзянова подбросило, развернуло, обдало вкусным мандариновым облаком – и вот уже валенки стукаются о переднюю планку санок, с боков подпирают алюминиевые полоски бортика – и перед испуганно вытаращенными глазенками Ахметзянова появляется обрамленное белым пухом платка сказочно красивое лицо – мама! Ее глаза блестят куда ярче снега, она радостно что-то говорит, и целует его в холодную щеку…
В заборе дыра – где-то от пояса и до земли, арматура перекушена и заботливо загнута в стороны. Видимо, еще До Этого сделали, место вон какое удобное – с этой стороны заросли акации, с той – задняя стена гаражей, че-нибудь таскать с работы – милое дело. …Еб! А это че?! – подойдя поближе, Ахмет обмер: из дыры тянулась цепочка следов, исчезая под одним из окон полузанесенного барака. Кто-то вошел и не вышел. Обратного следа нет; с другой стороны – тоже, Ахмет только что там прошел. Значит, Он – там. Тело мгновенно напряглось до каменной твердости, в ушах зашумела под удвоенным давлением кровь. Рука ме-е-едленно потянулась к рукояти АПБ, словно Тот уже целится в спину, и любое движение может…
– Э, воин Ислама. Смирно стой.
…Голос-то какой слабый раненый чтоль? Если раненый значит шанс есть – щас перехвачу темп и попробую е он не стрельнул-то сразу?… – пронеслось в голове, пока опускались руки.
– Повернись. Дурить не вздумай.
Ахмета как обожгло: “воин Ислама”, “не дури”…
– Серб?! Ты?!
– Ты… Ты кто, э?
– Я щас подойду, не стреляй! Слышь, Серб, не стреляй, понял? Я Ахмет, ты в Пасхиной тройке был, вы ко мне заходили все лето! В Угловой, ну, у ДК!
– Ты?…
За окном что-то упало, сначала металлическое, потом хрустнуло что-то мебельное, и завершилось мягким шлепком тела.
Ахмет подбежал к окну, влез. У окна, на обломках то ли стула, то ли журнального столика неестественно вывернув ноги, лежал Серб. …Че это он вырубился? – подумал Ахмет, не заметив впотьмах, как нездорово обтянут молочно-синей кожей череп Серба. – О, ясно… Одна нога Серба, от колена и до паха, представляла собой ком заскорузлого от крови тряпья. Не раздумывая, Ахмет собрал Сербов арсенал и вытолкал бесчувственное тело в окно. Выпрыгнул, взвалил на спину, оставив свободной правую руку с АПБ.
Донес, и вовремя – рана под срезанным тряпьем уже начинала издавать характерный сладковатый смрад.
Несколько суток Серб думал – жить ему дальше, или ну его. Все обитатели Ахметкина Углового дружно его обихаживали, отчего-то всем очень хотелось, чтоб Серб встал. Ахмет с удивленьем отмечал, что его ничуть не напрягает вскакивать среди ночи, вытаскивать из-под опрелой задницы чужого человека обоссаные тряпки и радоваться слегка обдристанным. Наконец, Серб очухался и начал жрать. Как начал – рана пошла затягиваться на глазах; землистая голубизна заросшего лица сменилась сперва желтоватыми, а потом и откровенно розовыми тонами. Через полторы-две недели Серб уже выходил на улицу, стал подниматься наверх и поправлять, что он не Серб, а Сергей. Ну, Серега.
Еще когда Серб лежал и му сказать не мог, Дом отразил несколько наездов. Похоже, в двух больших бандах, на которые разделилась администрация, шли довольно бурные внутренние процессы – и проигравшие либо отстреливались, либо уходили, пытаясь выгрызть себе место под тусклым зимним солнцем. Иногда нахалам хватало одной очереди Утеса, чтоб свалить из района его досягаемости; иногда приходилось всю ночь бегать от окна к окну и палить на любое шевеление. Ахмет ввел круглосуточный караул. Ему было ясно, что это только цветочки. …Предстоит, похоже, два этапа – сначала дойдут до ручки те, кто не смог нормально пристроиться. Эти попрут напролом и биться будут как в последний раз, да это и будет их последний раз; для того, чтоб взять хотя бы меня – надо или немного умелых бойцов, или много обычных. Умелые давно сидят на жирных Домах и меня в гробу видали, никто ж не знает, как я кладовки набил… Остаются неумелые. Осадить Дом им слабо – с НСВ я их вынесу отовсюду, с любой огневой. Штурм – да ради Бога, все, что до взвода – пожалуйста. Может принести успех лишь хорошо подготовленная спецоперация, но – все способные на квалифицированные действия сидят и в ус не дуют. Круг замкнулся. Шалупони остается только ходить да одиночек резать, я им не по зубам…