— Давайте, мужики, налегайте. Поди, вкус уже забыли.
— Точно. Заефифь, фкуфнотиффа-то кака… — с набитым ртом попытался похвалить вафельный торт Пасхин. — Хер знает, когда еще доведется. Может, никогда уже. А ты ниче тут устроился.
— Я везде устроюсь, — проворчал Ахмет и продолжил уже другим, «…да тоже последний хуй без соли доедаем», тоном: — Че, думаешь, я тут тортами питаюсь? Вот, попался один, хорошо сразу не сожрал — хоть, вон, гостям есть че на стол поставить.
— «Попался»? Бомбишь все ходишь?
— А хули делать еще… А че ты так спрашиваешь, как будто я че-то хуевое делаю? Все бомбят, не я один. Или начальник Чукотки не одобряет?
— Сам знаешь, что не одобряет.
— Ну дак я в атаке-то не охуеваю, ты ж меня знаешь. И он знает, что за мной беспредела нет. — Ахмет помог Пасхину направить базар ближе к теме: — Отмашку вот — да, даю. Когда просят.
— Че, так сильно просили? Ну, я про вчера — сам понял уже, да? Тут к Самому целая делегация пожаловала — типа, знатный мародер засел тут на складе тушенки и в мирных прохожих гранатами кидается. Тридцать человек, говорят, положил вчера. Да полподъезда из хат повыкидывал. Ну, про тридцать человек никто, конечно, не поверил — а вот про гранаты и что из хат повыкидывал — Сам че-то напрягся. Иди, говорит, Денис, разберись там. Ну, давай, рассказывай, че тут у вас творится.
— А баба-то в зеленом таком пуховике, Таня звать?
— Да хуй ее знает, я их не видел. Мне Сам задание дал, че рассказал, то и знаю. Ты давай, че стряслось-то тут у тебя?
Ахмет рассказал все как было, не забыв о только что происшедшем разговоре с женсоветом, вместе с предысторией — и с бабой в проруби, и про дрова, и про санки — словом, все. Естественно, особо упирая на то, что гранат было только две, и обе уже истрачены.
— Даже не знаю, как в следующий раз отмашусь, с этой много не навоюешь… — закончил он на грустной ноте, ткнув рукой в сторону стоящего у стены ижака.
— Да-а… — протянул Пасхин. — А наплели-то… Ну че, — повернулся он к своим парням, — вы слышали, что он сказал. Кто может сказать, что сомневается в словах этого человека? Хоть в какой-нибудь там неувязочке?
— Не-е… У меня вопросов нема.
— Да прав мужик, по любому. Я бы эту грязь тоже вышел бы да порезал из автомата к ебени матери, всех. Как этих, помнишь, Пасха? На больничке-то?
— Такая же хуйня. Я б тоже так сделал. Эх, Зяныч — ниче, что я так, по-простому? Тебе бы вчера пулемета бы, — высказался еще один, рослый, которого погоняли Сербом.
— Да на хуй пулемет. Даже хорошо, что он гранаты эти нашел. Так совести как-то полегче: Бог судил — кому лечь, кому уйти. А пулемет — это, думаю, малехо лишка.
— Ну, тоже верно… Хотя, это как прижмут. Хорошо прижмут — про совести враз забудешь. Скажешь — эх, где же пулемет и РДешка полная. Как вот было дело, еще до этого, в командировке… Хотя ладно, не об этом щас базар. Короче, мужик прав, и нехуй тут рядить.
Четвертый не ответил, но без слов было ясно — парень согласен с коллективом. Пасхин подвел итог:
— Ну, короче, к тебе у Администрации вопросов нет. И это, Зяныч, мне очень по душе, честно скажу. Вопрос закрыт — кто виноват, уже наказан. Всегда бы так.
Ахмет заметил, как по Пасхинским бойцам пробежала едва заметная рябь расслабления — кто перехватил кружку поудобней, кто развалился; сам Пасхин сдвинул кобуру с АПСом куда-то на жопу и расстегнулся. …Ептыть мне! Смотри-ка, пацаны-то сидели в напряге, значит — вполне допускали возможность команды. А ведь, в натуре, завалили бы… Блин, херово, наверно — сидишь у человека дома, пьешь с ним чай — и тут старшой командует брать его и выводить, куда они там выводят? Да поди, не дальше двора, для вящего воспитательного эффекта. Конь-то старый театрал, наверняка момент этот продумал…
— А че, Денисыч, если б были, завалили бы? — Ахмет решил скачать, сколько дадут, информации, для этого требовалось малость «размять источник» — для пущей говорливости. А ничего лучше спора «за принципы» для, в общем-то, непиздлявых парней не придумаешь.
— А ты хули думал? Ну, если б непонятки какие еще были — отвели бы в Пентагон, Сам бы уже разбирался. Ну че, пацаны, поперли, что ли… — приоторвал задницу Пасхин. …Хы, почуял, что щас повысасываю его. Нет уж, хуиньки, посидите еще.
— Да ладно вам, — поспешил перебить хозяин. — Успеете еще жопы поморозить, посидите, щас че-нибуть повкуснее достану, накатим малость. Да и стемнеет скоро уж, на хуй вам неприятностей на жопу искать, в темноте-то…
Бойцы с энтузиазмом встретили предложение, видимо, переться по административным делам им не особо хотелось.
— А че, командир, на самом деле? Вроде как на сегодня и дел-то особых нет…
Пасхин вяло, чисто для сохранения командирского лица, обозначил служебное рвение:
— Сам сказал, если успеем, к бассейну еще зайти. Че-то там какое-то чмо вроде быкует — тоже посмотреть надо…
— Да ладно, Пасха, че ты. Завтра один хуй на тот конец тащиться — заглянем, настучим в роговину. Опять же, сказано было — «если успеем»…
— Тем более Сам говорит постоянно, чтоб по ночам не шлялись… Ну, командир?
По расслабленным отбрехиваньям командира всем было ясно, что Пасха сам рад возможности посидеть и расслабиться, но игра есть игра, и бойцы старательно и с удовольствием уговаривали, и он наконец «уговорился». Ахмет тем временем поручил жене сготовить горячей закуси, и принес первые два пузыря коньяка средней паршивости, встреченные общим гулом одобрения.
— О, бля, я ж говорю — во как устроился…
— А это спасибо надо сказать жертвам моего произвола. Я когда их мочить пришел вчера, смотрю — ебать! бухла всякого натащили — год жрать можно. Ну, им, правда — на месяц от силы. А конину эту они, поди, в буфете ДК подрезали, когда он горел.
— Да-а, серьезно он горел, мы аж от Пентагона смотрели — во зарево было… Ладно, хозяин, наливай давай, не трави душу. А то мы на спирт ебаный этот смотреть уже не можем, заебало — спасу нет.
— Че, Конь одним спиртом поит?
Бойцы неодобрительно промолчали, поглядывая на командира. Тому пришлось вмешаться:
— Зяныч, ты это… Может, тебе он и Конь, а нам командир. И мы его уважаем. Ты его Конем без нас погоняй, лады?
— Пацаны, ладно, попутал. Признаю ошибку, и больше не повторится. Нештяк?
— Да ладно, мы ж без претензий.
— Как он там кстати? И вообще, пацаны, че так по городу творится? А то сижу здесь у хуя на рогах, не в курсах ни о чем. С бабьем вон бодаюсь, бомжатину всякую взрываю. Тьфу, бля, аж противно…
— Да как тебе сказать… Ментов мы еще по осени погасили, в курсе? Прикинь, вообще без потерь! Вон, Серба только и успели зацепить, да, Серб?
— Да хули там, чиркнуло, говорить не о чем… Они даже стволы разобрать не успели, долбоебы. Ни охранения, ни хуя… Как пионеры на курорте. Куда им до наших-то, ебланам — из них если кто и бывал на боевых, то максимум — блокпост в Надтеречном пару месяцев по кругу обсирал. Как ебанули им в окна двумя шмелями[37] — и пиздец войне, одни жареные кишки по потолку. Баб, правда, жалко, которых они ебли там. Так, пяток пидоров еще побегало, пошмаляло, но недолго. Их вообще живыми взяли, вздернули потом перед Пентагоном.
— А щас че? Тихо все, или как? У меня здесь уже тишина, ни стрельбы, ни хуя. Ну, почти. Дальше профилактория и вокзала, правда, не забираюсь — но, по-моему, везде уже тихо…
— Да хуй там — «тихо», скажешь тоже. Это просто у тебя тут тихо, потому что народу мало. А у нас на ДОКе ни хуя не соскучишься, только одних погасим — еп, уже другая толпа отмороженных собирается. Вот, днями на БЭЦ[38] пойдем, там какой-то молодняк охуевший завелся. Народ ходит, жалуется — типа за кусок хлеба режут целыми семьями. За такое вешать надо, правильно командир это придумал.
— Эт точно. А как пыштымские, ходят все?
— Да раза три пробовали, оставили человек десять и вроде как успокоились. Вон, Горшеня их там из АГСа хуярил, я сам там не был. Последний раз им заебись накатили там, да, Горшеня? Теперь ходят по трое-пятеро, чтоб незаметней, щиплют тех, кто в садах живет. Садоводы эти иногда сами отмахиваются, иногда за нами присылают. Ну, от нас же, сам знаешь, не набегаешься — бывает, припремся — а уже нехуй ловить, порезали, зажгли и съебались. Надо бы по уму КП[39] восстановить, да полосу, да патрулирование организовать. Перешеек один им оставить, от Булдыма до Наноги — и то уже куда легче было бы.
39
КП — правильно: КПП, контрольно-пропускной пункт. Жители Тридцатки вторую «П» не произносят.