— Здорово, Вольфыч. Да ладно ты, надулся как хрен на бритву, не принародно же. А ты чё из своей кучи малолеток вылез, растлитель? Я б зарылся поглубже и только перекуривать вылазил ба.
— Ух, допиздишься ты когда-нибудь, чурка наглая. Не, в самом деле, Ахмет, давай завязывай большого босса Жириком погонять.
— Щас проводим, и ты с меня сапоги сымешь, мухой метнешься к Индийскому океану, отпидарасишь там и с поклоном оденешь обратно.
— Щас проводим, и я тебя тщательно обдеру, а филе Осетину отдам. Потом выебу с егозой, потом с обоих бортов постреляешь,[165] и только потом добью. Может быть.
Закончив осмотр, десятники потрусили докладывать о готовности к воротам, где безмолвно ждали старшие, собранные по-походному. Бойцов видно не было — похоже, их задачей была разведка и фланговое охранение, а старшие обеспечивали арьергард. Вооружение впечатляло — ведь на старших висел эквивалент дневного оборота базара, причем за хороший день. Помимо «Каштанов» под мышкой у каждого, торговцы имели очень серьезные аппараты — самый здоровый сложил руки на «Печенеге»[166] с дорогущим ПНВ-семнадцатым,[167] у двоих за плечами аж по РГ-шестому,[168] помимо новехоньких АКСов с ПБС-4.[169] Налегке, с «Грачом»[170] за лифчиком да крутым «бушнеллом»[171] на груди оставался один Жора. Ахмет отметил, как естественно, будто пришитая, висит на них многочисленная боевая нагрузка. Ничего не оттянуто, не болтается, не мешает.
— Да, давно парни ходят. Смотри, Кирюх, как у них ладно пригнано-то всё. В лесу заметил бы — за пару верст бы обошел, ну их к черту…
— Теперь заходить будут, если в нашу сторону.
— Чё, поладили с Жорой?
— Да вроде того. Он у меня весь кабель забрал, не весом, а метражом, прикинь. И ещё просит. Только…
— Не очень это радует почему-то?
— Точно. А ты…
— А я потому и зашел. В нарды с тобой поиграть на эту тему.
— Молодец, что тянуть не стал. О, идёт. Проводим человека.
Колонна уперлась в ворота, старшие заняли свои места — здоровяк с «Печенегом» встал в голове, гранатометчики направились в хвост. Старший неторопливо двинулся к штабелю, Кирюха тоже поднял навстречу свою необъятную тушу.
— До встречи, хозяин. Благодарю за приют, удачи твоему Дому.
— Хорошей дороги, Жора. Счастливо тебе добраться, и чтоб безо всяких там моментов. Всегда буду рад тебя встретить.
Старший повернулся к сидящему на досках Ахмету. Тот отложил трубку и тоже поднялся, отвечая на рукопожатие.
— До встречи, Ахмет.
— До встречи, Жора. Удачной дороги.
Старший повернулся, и легкой походкой двинулся на выход — ворота уже распахивали сонные, только что сменившие ночной караул бойцы базарных.
— Ты, морда, совесть хоть какая есть у тебя? Дубль шесть, дубль пять! Случайно, да? — в который уже раз возопил Кирюха, получая домашний марс. Играли у Осетина, в пустой кафушке, запивая нарды кофейком да коньяком из махоньких капочек — обоим была нужна чистая голова. — Значит, говоришь, и к тебе тот же вопрос…
— Куда зарики цопаешь! Я выиграл!… Да, чё-то всурьез пробило товарища Жору на эту тему. Я думаю, что он поэтому и пришел. Точнее, прислали.
— Оп-па! Ну, наконец-то! Не тебе одному… А прикинь, Ахмет, у каких сурьезных дядь такие торпеды на сворке. Эх, марса не выйдет… Ну, получил?! Пошли, на улице посидим. Сань! Са-а-аньк! Направь нам ещё по чашечке, будь добр!
Прервав чемпионат, вынесли стулья на улицу к задней двери кафешки. Утро вызрело, огрубело — полупрозрачную рассветную дымку смел яркий свет, заливающий теперь внутренний двор Дома. Вместе с прохладой исчезли те жемчужно-серые мягкость, неоднозначность, полутени, из-за которых невольно умеряешь голос ранним утром. Во дворе бывшего училища начиналась дневная суета: шаркая, тянулись к летнему умывальнику мужики, где-то в глубине здания вспыхнула и погасла бабья перебранка, покатилось по кафелю что-то жестяное.
— Ну чё, Ахмет? Какие мысли? Будешь пробовать?
— Не зна-а-аю… С одной стороны, заманчиво — выломиться из этого дурдома. С другой — так разводят считающих себя умниками.
Заспанный до китайских глаз Серёжик принес кофе и затормозил — ставить было некуда, а метнуться за табуреткой спросонья ломало. Эта борьба настолько явно проступила на его отлежанной какой-то рубчатой тканью моське, что Кирюха не выдержал и подтолкнул, едва удерживаясь от смеха:
— Неси, неси, подержим пока…
Сомнамбула принес табурет, поставил и, не приходя в сознание, исчез.
165
166
168