Через площадь к Дому расслабленно брели патрульные. Старший чуть приотстал, забрасывая на спину РПК. Увидели, один махнул — спускайся, мол. Как погано, блядь… Ахмет с отвращением чувствовал — ноги словно из студня, пот чертит щекотные полоски на пыльной морде, в животе — ком жирных холодных змей. Тоже махнул, кивнул даже — щас, типа, спускаюсь. Повернулся, поглядел на Витьку. Тот понял, и напряженное ожидание на его лице начало перетекать в понимающе-презрительную мину. Но перекомбинация осталась незавершенной — Ахмет внезапно улыбнулся. Давящий мрак как-то враз рассеялся одним словом: …А похуй! — весело и злобно подумал Ахмет. — …Похуй! Свое получите, блядва, а там посмотрим! Возьмёте — возьмёте, а не возьмёте — на хуй пошли!…
— Не, Вить. Не. Хуй им. По всей морде.
Витька радостно крякнул и поспешил за ломанувшимся к пулемёту хозяином. Только вбежал в угловую комнатку, как Дом сотрясла первая очередь — не представляя, как обращаться с этой дурой, Ахмет всё же отсек два патрона. «От ни хуя себе! И вправду, по-взрослому дудухает!» — высовываясь в окно, отметил Витька. Небольшой перелет, искорки МДЗ вспыхнули в пыльных фонтанах далеко за спинами оторопевших беспредельщиков.
— Ниже бери, ниже!
— Да вижу, отъебись! — нервно огрызнулся Ахмет и снизил линию прицеливания.
Дал полноценную очередь, патронов на семь-восемь. Одно попадание, переднему, точно в грудь — парня словно кувалдой отшвырнуло, идущих за ним щедро обдало кровью. Из пыльного облака, поднятого кучно легшей очередью, брызнули и залегли оставшиеся. Один бесхитростно шлепнулся на асфальт, судорожно дергая затвор высоко задранной волыны, двое других пристроились умнее — один за поваленным столбом освещения, другой за бетонным цветничком.
— Во, смотри, чё он с бетоном может — радостно прошипел Ахмет, тщательно выцеливая того, что залег за цветничок. — Ах ты пидор, стреляет уже!
Оглушительно загрохотало, и цветничок брызнул в стороны, словно кусок рафинада под паровым молотом. Тот, что лежал рядом, за столбом — вскочил и понёсся за угол. Три и ещё три, всё, готов — аж подбросило. Тут же, без паузы, перенёс огонь на последнего — и поймал на вставании: две пули в верхнюю часть, покатился, как жирная болонка от хорошего пендаля. Всё.
— Пошли соберем. Да по гильзам-то не топчись!
— Ага. Щас, только мешок найду.
— А чё мешок-то? Четыре ствола да обувка.
— Да я себе. Чё-то поистаскал всё.
— Ну, бери, раз надо.
Однако прибарахлиться Почтарю не удалось: оказалось, 12,7 целых трупов не оставляет. Всё обмундирование было испорчено безнадёжно — трупы буквально плавали в крови. Обувь тоже оказалась говном — заношенные китайские кроссовки. Зато неплохо рванул хозяин: почти три сотни 5,45, три АК-74, да пулемёт с барабаном семёрки. В ценах 201… года — два года жизни, как минимум. …Их прожить ещё надо, — долго грузился после этого Ахмет. — …Не, во сука меня угораздило — ведь я чё сделал? Вообще, конечно, беспределу оборотку дал. Не-е, это только для меня оно так. А на самом деле — «уничтожил личный состав патруля администрации, выполнявший боевое задание»… Но прошел день, другой — а карающей длани на загривке он так и не ощутил. Акция возымела только одно последствие — прекратилось патрулирование Старого города: гибель Лёхиной тройки послужила лишь аргументом в борьбе между группировками в администрации, сыграв на руку одной из сторон. Не сказать, что исчезновение патруля сильно порадовало: хоть лично ему и стало спокойнее, но исчез постоянный источник свежей информации, и о том, чем дышат в администрации, оставалось только гадать. Витька окончательно переселился в Ахметов Дом, принеся даже нечто типа присяги — видимо, твердо уверовав в наличие у Ахмета, а стало быть, и у себя, шансов потрепыхаться ещё годик-другой. Постепенно всё вошло в привычное русло — просидев несколько ночей у готового к бою НСВ, Ахмет успокоился и вернулся к привычным занятиям: покупал впрок дешевые дрова, заготавливал картошку и солил капусту, а в конце сентября, когда с клещом стало поспокойнее,[81] впервые «сходил» — как это стало потом называться. Началось с добавленной кладовки. Отрубив стеной ещё кусок подвала, Ахмет, быстро возведя и оборудовав левый отсек, обнаружил, что на месте, где напрашивается правый, вместо бетонной стяжки лежит песок вперемешку с рыхлым строительным мусором. …Бля, а ведь это ж почти готовый погреб! Хрящ[82] долбить не надо, Мухалыч с Витькой дня за три вынесут. Стены — говно вопрос, утеплителя — как грязи. Лед когда станет, нарубить, и пожалуйста: мясо летом продавай! В три цены! Да какой в три, в пять, в десять! — осенило Ахмета. — Или во, ещё лучше — сдавать места: торжок-то — в двух кварталах! И склад тебе холодный, и охрана… За мясом, а может, и ещё чем из жратвы Ахмет решил отправиться к пейзанам.
81
Окрестности Тридцатки кишат клещом. Попав на особо урожайное место, за полчаса можно снять с себя десятка три, автор проделывает это каждое лето. Учитывая, что каждый пятнадцатый — носитель энцефалита, слоняться летом по лесу занятие весьма опасное.
82
Тридцатка стоит на скальном основании, покрытом тонким слоем серой подзолистой почвы. Места, где слагающая основание порода растрескалась и потеряла прежнюю крепость, называются хрящом. Вроде и не монолит, но долбить его геморройно.