— Кстати, Исмаил-абый, тут эти белемле[111] до сих пор, поди, живут. Как от них, нет беспокойства?
— Да какое от них беспокойство, улым.[112] Люди хорошие, тихие. — Магомедыч немного помолчал, видимо, задумавшись — углубляться в тему, нет ли. Продолжил, однако: — …Сейчас им вообще хорошо стало, никому они не нужны, спокойно живут. Я по молодости, участковым ещё когда там работал, ездил к ним — выборы там, помнишь же, как в советский время, выборы все ходили? Не дай Бог. Ну, я им ящик возил, бумажки эти. Паспорт перепишу, за них там кого-то подчеркну, увезу. Им неприятно всё это было. Но они ничё, вид не подавали. И не просили, я сам всё делал, из уважений, они же как суфи.
— А как на них ваш хазрэт смотрит? Они ж Ислам не уважают. — легонько, как ему казалось, спровоцировал Ахмет, раскачивая собеседника. — ат-Тауба сказано же, что муслимлар обязаны сделать, чтоб все рядом, кто не приняли ханифа, или чтоб джизья платили, или воевать с ними.[113]
Магомедыч даже крякнул от такой глупости.
— Э, ерунду ты сказал. Знаешь, Ахметзян, я когда дома, на Кавказе ещё, жил — у нас в райцентр суфи жили. Ну, на них, что они — суфи,[114] табличк не был, мечет они ходили, ураза держали — но всё равно всё райцентр знал. Вот. К ним, точней, к их старшему, знаешь, какие люди приезжали? Не то что республикански начальство, Магомедов даже был, неважно этот, а самые главные мулло, имомлар,[115] понял? Советский время! Во дворе, перед воротм, ботинк, шапк сымали! Вот какие уважаемые люди был! — Магомедыч раскраснелся, даже привстал.
Помолчал. Покосился на Жирика, с наслаждением грызущего чакчак, на Ахмета. …Ага. Мент у Магомедыча проснулся. Да, правильно говорится, умер — надолго, мент — навсегда. Пора колоться…
— Ахметзян, а тебе зачем они? Только мне не рассказывай, что без интереса всё это спрашивал. — Магомедыч выперся на Ахмета сверлящим оперским взглядом.
— А разве ты не сам рассказывал? — для проформы поупирался Ахмет, не сдаваться же сразу. — Я чё, имена и факты тряс? Так, разговор просто зашел, нет? Ладно, ладно. Расколол. Есть маленькая проблемка.
Ахмет вкратце набросал расклад с маленькими базарами.
— Как думаешь, Исмаил-абый, помогут?
— Не знаю, улым, не буду врат. С ними заранее никогда ничё не знаешь. Вот я возил к ним иногда людей. В основном баб. То родить не может, то ещё чё, ну сам знаешь — у баб постоянно какие-то проблем. Ну, и мужиков тоже. И знаешь чё? Тебе вот кажется, что везешь человека с ба-а-альшым проблемам, а оказывается — тьфу. Или с мелочью, а они разворачивают. Или вообще — привез им как-то девку, маленькую совсем, и пропала девка, представь себе. И никакого шума, родители без претензий, никто слова не сказал. Прививки приезжали — не спрашивали, школа пора идти — тоже не спрашивали.
— А ты?
— А чё я. Пацан, младш летнант. Честно скажу — боялся я этот вопрос подымать. Нет, не в том смысле, что мне хвост наступят, нет. Дураком побоялся стать. Родители не ищут, родня там, бабай-абика[116] спокойно ходят, а мент шум подымает, понимаешь? Спросил так, между делом как бы, мне говорят — к родне уехал, и весь разговор.
— Понимаю.
— Вот. Я к чему говорю — вот скажешь, надо мне три базар разогнать, а чё они тебе скажут, неизвестно.
— Ну чё, Магомедыч, когда съездим?
— Хе, съездим. Сначала сходим. Тут у нас живет один ихний, сначала к нему зайдём. Ты ему всё доложишь, и идите домой. Следший раз придёте, он скажет, как чё. Пошли, сразу дело сделаем.
111
113
В суре ат-Тауба есть слова о том, что не принявшие единобожия (ханифа) должны быть обложены налогом в пользу правоверных (джизья), либо принуждены к принятию единобожия силой.
114