Коммунистическое движение имело возможность выработать как иные типы антропологии и этики, нежели те, что характерны для современного труда, так и другие процессы субъективации, не сконцентрированные на производителях. «Право на лень», сформулированное зятем Маркса Полем Лафаргом[5], было ответом на «Право на работу» Луи Блана и восходило к древнему понятию otium[6], с помощью коего он пытался переосмыслить демократизацию рабства после того, как рабский труд сменился наёмным. Но коммунисты не разглядели в этом онтологических и политических последствий, к которым вели прекращение работы и командных отношений. Потеряли они и возможность выйти из модели homo faber[7], тщеславия производителей, и скрытого за нею прометеевского стремления покорить природу. И тут опять возникает Дюшан с его безусловной радикальностью, ибо право на лень, «право, не требующее ни оправдания, ни чего-либо взамен» – уже покушение на три основы капиталистического общества. Первая – обмен: «Но, опять же, кто вообще придумал обмен, скажите мне на милость? Почему обмен должен быть равноценным? Не понимаю, как вообще кому-то в голову пришла сама идея бартера»[8]. Затем ещё более фундаментальное понятие – собственность, предварительное условие обмена: «Собственность – да ведь в прямом смысле слова идея обмена предполагает обладание»[9]. И наконец – труд. Для Маркса он – живая основа собственности, и эта последняя есть не более чем овеществлённый труд. Если вы хотите нанести смертельный удар собственности, говорит Маркс, нужно победить её не просто как объективное условие, но и как активную деятельность, как труд. Право на лень побеждает обмен, собственность и труд, но при этом отступает от марксистской традиции.
I. Отказ от труда, «великая лень»
Посмотрите, что случилось с семью смертными грехами христианской теологии. Все, кроме лени, превратились в добродетели. Гневливость, скупость, чревоугодие, любовь к роскоши, гордыня оказались движущими силами новой экономики. […] Так безграничную власть заставили служить столь же безграничным аппетитам.
Энди Уорхол в своей мастерской, прозванной им «Фабрикой» (The Factory). Фото Стивена Шора. Манхэттен, 47 East Ave. 1965–1967
Дюшанова «праздная активность» допускает двойное прочтение: это и критика социоэкономической области, и «философская» категория, которая, переосмысляя действие, время и субъективность, открывает в бытии новые измерения существования и доселе неизвестные формы жизни.
Начнем с функции «социоэкономической критики»: лень не означает простого «не-действования» или «минимального действования». Это – позиция, занятая по отношению к условиям существования при капитализме. Прежде всего она выражает субъективный отказ от труда (наёмного) и всего сопутствующего ему социального поведения, предписанного капиталистическим обществом. Отказ от «всех этих так называемых правил, утверждающих, что вы не сможете прокормить себя, не проявляя той или иной формы активности или не участвуя в производстве». Иозеф Бойс обличал «переоценённое молчание» Дюшана по социальным, политическим и эстетическим вопросам. Большинство исследователей считает, что и Дюшану не чужды противоречия. Впрочем, он и сам утверждает, что не боялся противоречить самому себе, дабы не закоснеть в своей системе взглядов, во вкусе, мыслительных установках. Но лишь одно он повторяет неустанно, лишь одному хранит верность – это отказ от работы и праздность, которые в совокупности и составляют этико-политический лейтмотив всей его жизни.
Возможно ли прожить только постояльцем? Ни за что не платя и ничем не владея? […] Это приводит нас к праву на лень, предложенному Полем Лафаргом в книге, так поразившей меня ещё в 1912 году. И сегодня мне снова кажется очень своевременным подвергнуть сомнению необходимость той каторжной работы, к которой с рождения приговорён каждый из нас[10].
5
8