Ни одно поколение в истории человечества не отдавало столько времени труду, сколько те, которых угораздило родиться при капиталистическом режиме. При капитализме человечество приговорено к каторжным работам, каким бы ни был уровень производительности. Любое техническое, социальное или научное изобретение, вместо того чтобы освобождать больше досуга, лишь усиливает господство капитала над нашим временем.
Я не фашист, но полагаю, что демократия не принесла чего-то особенно разумного. […] Стыдно, что мы все ещё обязаны работать, просто чтобы прожить […], быть обязанным работать просто ради средств к существованию – это гнусно[11].
Хоспис для ленивых («Хоспис великих лентяев ⁄ Сиротский приют для маленьких ленивцев»), который так хотел открыть Дюшан и «где, разумеется, было бы запрещено работать», предполагает новую субъективность – работу над собой, ибо лень – это иной способ осваивать время и мир.
«Впрочем, мне кажется, что немного нашлось бы жителей для такого пансиона, ибо в жизни и вправду нелегко быть по-настоящему ленивым и ничего не делать»[12]. Дюшан, живший довольно скромно, а подчас и просто в суровых обстоятельствах, смог просуществовать, не трудясь, поскольку получал доход от маленькой ренты (рано перешедшая к нему часть семейного наследства), благодаря непостоянной помощи богатых коллекционеров из буржуазной среды, разовым, небольшим сделкам, в том числе продажам произведений искусства, всегда случайным. Дюшан всё-таки полностью отдавал себе отчет в невозможности прожить в «лени», без радикальной перестройки общественного устройства.
Видит Бог, на земле хватит еды на всех, без нужды ради неё работать. […] И не надо говорить – а кто же тогда станет печь хлеб? – потому что в человеке как таковом достаточно жизненной силы, чтобы не сидеть без дела. В моём приюте таких лентяев будет всего ничего, поскольку бесконечно бездельничать никто не в силах. В таком обществе бартер вымрет, и величайшие люди станут мусорщиками. Это будет высший и благороднейший вид деятельности. […] Боюсь, всё сказанное смахивает на коммунизм, но, поверьте, это не моё. Я, без шуток, – типичный гражданин капиталистической страны[13].
В общественном разделении труда искусство не отличается от любого другого вида деятельности. С этой точки зрения быть художником – такая же профессия или специальность, как и любая иная, и именно такое строгое предписание места, роли, идентичности для тела и духа и вызывает категорическое и неизменное неприятие Дюшана. Когда речь идёт о художнике, меняются только техники подчинения, они перестают быть дисциплинарными. Но установки общественного контроля столь же, если не более, отнимают много времени, что и дисциплинарные техники. Даже если речь идёт о художественном творчестве.
Просто не хватает времени на создание по-настоящему глубокого произведения. Ритм производства такой, что искусство превращается в подобие такой вот возни – ну, не мышиной… даже не знаю точно[14].
Произведение должно «делаться неспешно»; «я не приемлю той скорости, той быстроты, которую сейчас привносят в художественное производство»[15], свойственные капитализму. Тини, вторая жена Дюшана, свидетельствует, что «его труд не походил на труд рабочего»: он в течение дня чередовал краткие периоды деятельной активности с долгими перерывами. «Я не мог работать больше двух часов в день, максимум. […] Даже сегодня я больше двух часов работать не в состоянии. А каждый день работать – и вовсе не шутка»[16].
Аукцион. Фото Дика Демарсико. Нью-Йорк. 1965
Торги за серию работ Дэмиена Хёрста Beautiful Inside Му Head Forever.
Фото неизвестного автора
Оливер Баркер призывает к окончательным предложениям.
Аукционный дом Sotheby's. Лондон. Сентябрь 2008.
(Серия была продана за рекордную сумму для аукциона с одним художником – 198 миллионов долларов)
Говоря более общо, отказ от «художественного» труда означает отказ от производства для рынка, для коллекционеров, для удовлетворения эстетических требований всё приумножающейся публики зрителей, несогласие подчиниться их критериям оценки и их требованиям «количества» и «качества».
12