28 августа 1814 года Ней пишет свояку Жану-Клоду Монье, что подумывает о получении для него титула барона, «чтобы два ваших сына унаследовали его, так как при монархическом правлении это облегчает продвижение как на гражданской, так и на военной службе».{347}
В сентябре Месье отправляется в поездку по Франции, чтобы пробудить роялистские настроения среди населения. На пути в Лион Ней сопровождает Месье и при этом проявляет такое рвение, что шокирует как откровенного роялиста графа Ларошфуко, так и Рамбюто, в прошлом — камергера Наполеона, а при Реставрации — префекта департамента Луара. По его мнению, «свою преданность королю Ней преувеличивал до такой степени, что считал почти оппозицией наше простое и лояльное отношение к режиму»{348}.
Чтобы быть уважаемым, нужно быть достойным. Сколько было сказано об «эмигрантской клике», которая вела себя так, словно никакой Революции никогда и не было, будто Наполеон и не существовал вовсе. Ней и ему подобные первыми, игнорируя всякое понятие о такте, полностью отрицали целый период собственной жизни, благодаря которому, как ни парадоксально, они стали послами свободы и равенства. Эти персонажи, дающие клятвы и бесстыдно их нарушающие, эти флюгеры без твёрдых принципов, не стали ли они сами жертвами собственного политического непостоянства? «Что можно сказать о поступках людей, сегодняшнее поведение которых, также как их слова и письменные выступления, находятся в полном противоречии с их недавним прошлым?»{349} Таким вопросом задаётся герцог Ришелье, блестящий губернатор Одессы, возвратившийся в 1814 году во Францию, чтобы занять место первого камер-юнкера — должность, которая ему доверялась при Людовике XVI. Это был человек умный, доброжелательный и миролюбивый, о чем свидетельствует его ходатайство в пользу князя Москворецкого, когда открылась ещё одна вакансия на такую же должность. «Ней — это единственный правильный выбор», — смело заявил он, но герцогиня Ангулемская возразила, и в конце концов пост достался герцогу де Роган — представителю старой знати.
Нею казалось, что он в милости при дворе, но он вскоре обнаружил, что это не так. Маршал столкнулся с холодностью, насмешками и даже издевательствами… Он часто размышлял: может ли у аристократов кончиться желчь? В Тюильри его супруга чувствует, как на неё смотрят, а ведь она надеялась, что память о мученическом подвижничестве её матери, горничной Марии-Антуанетты, откроет ей все двери. Казалось, дочка Людовика XVI герцогиня Ангулемская не помнила, что малышка Эгле Огийе превратилась в княгиню Москворецкую: на людях она называла госпожу Ней только по имени. Супруги Ней видят в этом попытку оскорбить их, хотя, возможно, речь шла о простой неловкости. К тому же тётка супруги маршала мадам Кампан потеряла свое место начальницы пансиона в Экуэн, и это несмотря на ходатайства Нея, который с первых же недель Реставрации настаивал на публикации хотя бы нескольких хвалебных строчек о ней в «Монитёре». Видимо, не мог представить маршал всю горечь обид герцогини Ангулемской, узницы Тампля,[99] вовсе не готовой распространить свое доброе отношение на тех, чьё имя слишком тесно связано с Революцией и Империей. 28 августа 1814 года по случаю дня Святого Людовика король даёт приём в ратуше. Среди тридцати шести приглашённых дам было только пять супруг маршалов или генералов, все остальные принадлежат миру Старого порядка. Элита Империи чувствует себя обиженной. Впрочем, в данном случае можно допустить, что супруга маршала Нея не была приглашена только потому, что в тот момент находилась не в Париже. Большое значение придавалось королевским ужинам. Об этом говорит тот факт, что в начале Ста дней первый вопрос Наполеона, заданный Нею: кого Людовик XVIII приглашал к своему столу? Во время одного из таких приёмов супруга маршала оказалась по соседству с княгиней де Леон, урождённой Монморанси. Последняя с ужасом обнаружила, что стены зала в Тюильри усыпаны вензелями «N» и наполеоновскими пчёлами.
99
В период якобинской диктатуры будущая герцогиня Ангулемская находилась в заключении в парижской тюрьме Тампль. —