О взглядах Тухачевского в плену хорошо рассказал впоследствии один из французских офицеров, находившихся вместе с нами. В своих воспоминаниях он приводит слова Михаила Николаевича, смысл которых таков: если Ленин окажется способным избавить Россию от хлама старых предрассудков и поможет ей стать независимой, свободной державой, то он, Тухачевский, пойдет за Лениным.[2]
Михаил Николаевич был очень близок со многими французами и некоторым из них помог осуществить заветную мечту о побеге из Ингольштадта.
Когда началась подготовка к побегу французского офицера Дежобера, Тухачевский принял самое деятельное участие в изготовлении для него немецкой формы, а потом при перепиливании оконной решетки устроил нечто вроде концерта самодеятельности, чем отвлек внимание часовых. Дежобер пролез в окно и, пользуясь темнотой, пристроился к сменявшемуся караулу. Ему удалось пройти вместе с караульными по мосту и добраться до железнодорожной станции. Вскоре мы получили весть о том, что Дежобер через Голландию пробрался к себе на родину. А еще через некоторое время узнали, что он сбил немецкий самолет.
Удача Дежобера окрылила Тухачевского, всеми силами стремившегося вырваться из плена. Однако она оказала влияние и на охрану форта. Часовые усилили бдительность. Появились дополнительные проволочные заграждения с колокольчиками. Через несколько дней при попытке к бегству был убит французский морской офицер капитан Божино. Но Михаил Николаевич не изменил своих намерений.
А тем временем в России уже свергли царя. К нам в крепость неведомыми путями доходили волнующие вести о многих революционных преобразованиях, и в частности о захвате крестьянами помещичьих земель. В памяти не сохранились подробности разговоров на эту тему с Михаилом Николаевичем. Но я отлично помню, как один из пленных, богатый помещик Леонтьев, с возмущением жаловался мне на Тухачевского, защищавшего «взбунтовавшуюся чернь» и утверждавшего, что земля должна принадлежать тем, кто на ней работает.
Откровенное сочувствие революции еще больше усилило тягу Михаила Николаевича в Россию, заставило его пренебречь опасностями и форсировать свой побег.
Тут как раз подвернулся удобный случай: на основании международного соглашения военнопленным разрешили прогулки вне лагеря, хотя каждый должен был дать письменное обязательство не предпринимать при этом побега. Тухачевский и его товарищ капитан Генерального штаба Чернявский сумели как-то устроить, что на их документах расписались другие. И в один из дней они оба бежали.
Шестеро суток скитались беглецы по лесам и полям, скрываясь от погони. А на седьмые наткнулись на жандармов. Однако выносливый и физически крепкий Тухачевский удрал от преследователей. Через некоторое время ему удалось перейти швейцарскую границу и таким образом вернуться на родину. А капитан Чернявский был водворен обратно в лагерь.
Мы долго ничего не знали о судьбе Михаила Николаевича и очень волновались за него. Примерно через месяц после побега в одной из швейцарских газет прочитали, что на берегу Женевского озера обнаружен труп русского, умершего, по-видимому, от истощения. Почему-то все решили, что это Тухачевский. В лагере состоялась панихида. За отсутствием русского попа ее отслужил французский кюре.
И вдруг, когда я уже сам вернулся из плена и вступил добровольцем в Красную Армию, в оперативных сводках мне стала встречаться знакомая фамилия – Тухачевский. Первоначально мне даже в голову не приходило, что это тот самый поручик, с которым мы вместе мыкали горе в Ингольштадте. Был твердо уверен, что это однофамилец. Недоразумение разъяснилось лишь в 1924 году: на совещании в Реввоенсовете Республики я лицом к лицу встретился с Михаилом Николаевичем.
Я РЕКОМЕНДОВАЛ ЕГО В ПАРТИЮ
Н. Н. КУЛЯБКО
Закончив музыкальную школу Гнесиных – было это в 1911 году, – я перешел учиться к профессору Николаю Сергеевичу Жиляеву. Как-то раз он посоветовал мне послушать способных мальчиков Тухачевских и указал их адрес.
– Пойдите, не пожалеете, – сказал Николай Сергеевич.
Так в 1912 году я познакомился с семейством Тухачевских.
В один из воскресных дней, когда я беседовал с двумя братьями Тухачевскими, пришел третий. Отец представил его мне. Это был Михаил Николаевич. Он только что окончил Московский кадетский корпус и поступал юнкером в Александровское военное училище.
2
Здесь имеется в виду книга «Дело Тухачевского», вышедшая в Париже в 1962 году. В ней содержатся и другие любопытные свидетельства французских офицеров, в свое время разделивших с М. Н. Тухачевским участь узников Ингольштадта. Так, например, генерал-майор авиации Гойс де Мейзерак рассказывает: «Я живо помню одно событие, в ходе которого молодой Тухачевский был моим сообщником, а возможно, даже и спасителем. 3 апреля 1917 года я бежал из лагеря с одним товарищем, английским майором Гаскюлем… в ящике из-под бисквитов. Это звучит неправдоподобно, но это было так. Для успеха этого побега было необходимо, чтобы кто-нибудь ответил за меня на следующий день утром при перекличке. «Слушай, старина Тука (так французы в плену звали Тухачевского. –
Это был рискованный шаг, но Тука принял это предложение не колеблясь. Я был глубоко тронут этим жестом преданности, благородного товарищества. Часть ночи Тука провел, сидя на краю моей койки в подвале форта, а на следующий день на рассвете он пришел на перекличку вместо меня, одетый в мой мундир, и в моей шинели, наброшенной на плечи».
А вот рассказ еще одного бывшего узника Ингольштадта: «Я тоже помню один факт. Речь идет о смотре, на котором Тука отказался приветствовать немецкого генерала… Когда этот генерал дошел до Туки и увидел, что тот стоит, держа руки в карманах, его чуть не хватил апоплексический удар. «Что это за военнопленный, который не приветствует меня?» – спросил он своего адъютанта. Последний перевел вопрос Туке, который невозмутимо ответил: «Русский офицер не приветствует тех, кто уничтожил французов в Санлисе и в других местах». –