Приведенные отрывки из воспоминаний наблюдательной польской графини, по-видимому, являются лучшим ответом на поставленный выше вопрос. Луи Николя и Луиза-Эме-Жюли были слишком разными людьми, чтобы понимать, а тем более любить друг друга. Этот заключенный по распоряжению свыше брак не был и не мог быть счастливым, что бы о нем ни писали некоторые биографы Даву, уверявшие, что «будущий маршал испытывал глубокую привязанность к своей жене…» и т. д., и т. п.{279} Правда, на вопрос о том, кто из супругов Даву больше повинен в том, что их брак не удался, точно ответить трудно. Хотя скорее всего больше виноват в этом, наверное, Луи Николя, «который, — как пишет современница, — конечно, был одарен великими воинскими качествами, но не имел ни одного, составляющего семейное благополучие»{280}.
На следующий год после свадьбы Даву приобрел великолепное поместье Савиньи-сюр-Орж, раскошелившись ради этого на 700 тыс. франков. Это нанесло семейному бюджету столь ощутимый урон, что в течение нескольких последовавших лет Луи Николя и его супруга должны были соблюдать во всем строжайшую экономию{281}.
Навестившая чету Даву много позже польская графиня Анна Потоцкая так описала свои впечатления от посещения Савиньи: «Замок, окруженный рвом и стеной, имел только один наглухо закрывавшийся вход. Ров порос травой, и вообще весь замок имел такой заброшенный вид, будто он был необитаем в течение многих лет». Парк, окружавший замок, по ее словам, также выглядел совершенно диким и неухоженным: повсюду высокая трава, разросшиеся деревья, густые кустарники. «На каждом шагу, — вспоминала она, — я оставляла обрывки своих воланов, и мои сиреневые туфли стали совсем зелеными»{282}. Впрочем, нельзя сказать, что Даву не пытался ничего изменить в облике своего жилища. «Подходя к замку, — пишет Анна Потоцкая, — я заметила, как рабочие штукатурили одну из башенок замка, которая… носила на себе печать старины.
При виде подобного святотатства я не могла удержаться от порицания… Маршал (т. е. Даву) прямо заявил мне, что мои замечания очень ему не по вкусу, причем выразился весьма энергично относительно пристрастия к старинным постройкам»{283}.
1802 г., ознаменовавшийся заключением между Францией и Англией мирного договора в Амьене, в служебном плане для Даву был ничем не примечателен. Лишь в 1803 г., когда стало ясно, что новой войны с Англией не избежать, Луи Николя получает новое ответственное задание первого консула: 29 августа 1803 г. он назначается командующим французскими войсками, дислоцированными в районе Дюнкерка и Остенде со штаб-квартирой в бельгийском городе Брюгге{284}. Воинские части под началом Даву составляют один из многочисленных корпусов, входящих в состав так называемой армии Океана, цель которой — вторжение на Британские острова. Один мощный удар через проливы Ла-Манш и Па-де Кале — и многовековая соперница Франции Великобритания будет повержена в прах. Чуть не полтора десятка лет спустя, вспоминая о том времени и о своем плане десанта в Англию, Наполеон говорил: «Я уверен был в возможности высадки. У меня была лучшая армия в Европе… Через четыре дня после высадки я бы был в Лондоне… Никто не верил моей высадке, потому что не видно было достаточных к тому средств. Я один их знал и втайне приготовил. В разных гаванях Франции было у меня до восьмидесяти французских и испанских кораблей… У меня было до четырех тысяч перевозных судов. 100 тысяч человек были приучены ко всем маневрам отъезда и высадки. В храбрости и доброй воле солдат моих был я уверен… Весь расчет основывался на одном выигранном сражении, и с моею армиею я мог быть уверен в победе. Вступя в Лондон, я бы политикою довершил то, что начал бы победою…»{285}.
Почти два года (с сентября 1803 по август 1805 г.) жизнь Даву неразрывно связана с подготовкой задуманного Наполеоном нападения на Англию. Луи Николя проявляет поистине безграничную энергию и добросовестность, усердно муштруя своих солдат, не оставляя ничего на волю случая. Все, связанное с предстоящим вторжением на Британские острова, подлежит его личной скрупулезной проверке, будь то отработка наилучших способов погрузки войск на баржи нового образца или осмотр состояния обуви солдат вверенных ему частей. Кстати, последнему Даву придавал особое значение, справедливо полагая, что успех военной операции в немалой степени зависит от скорости, с которой войска идут к намеченному командиром пункту. В этой связи исправная и удобная обувь была вещью совершенно незаменимой. В ранце у каждого солдата Даву непременно лежали две пары хороших сапог и одна пара была у него на ногах{286}. Возможно, именно постоянное внимание Луи Николя к добротной экипировке своих солдат побудили барона Дедема написать в своих мемуарах о том, что «он (Даву) всегда был настоящим отцом для своей армии»{287}. Правда, тот же беспрестанный, мелочный надзор за всем и вся, чрезвычайно характерный для Даву, порой превращал службу под его началом в тяжелое испытание для подчиненных ему людей. «Один из важных упреков Даву, слышанных мною везде, в разные военные поездки мои по всем нашим лагерям, — вспоминала Лаура д’Абрантес, — это упрек в нравственной инквизиции, в надзоре за своею армиею, доведенном до ужасной степени строгости»{288}. В очень схожей по тональности характеристике Даву, данной маршалом Мармоном, есть такие слова: «Фанатик порядка (Homme d’ordre), поддерживавший строгую дисциплину в своих войсках, с большой заботливостью входящий во все их нужды, он (Даву) был справедлив, но суров по отношению к офицерам и не снискал их любви»{289}.
К этому же времени относится «происшествие, в котором, — по словам герцогини д’Абрантес, — играет он (Даву) прекрасную роль… В это время был в Брюггском лагере человек, известный всем… своими прекрасными кудрями и наружностью Мюрата[111], которому старался он подражать в одежде, в поступи и в обращении: это генерал д’Арсенн. Тогда он был полковником пехотного полка, играл роль прелестного, очаровательного; но был ли добр? Это другое дело. Полковник д’Арсенн возвышался очень быстро, дрался хорошо, потому что был храбр и, завивая свои волосы, которые не вились сами, забыл о своем брате, бедном жандарме. А этот брат воспитал его, выучил читать и был вторым его отцом. — Брат! — сказал он ему, когда молодой человек вступил в полк… — У тебя нет ничего; но я дал тебе добрые, хорошие правила; будь честен, думай о нашем отце и не забывай меня. Молодой человек отправился… о бедном брате жандарме он не вспоминал никогда, точно как будто его и не бывало. Брат умер, и в величайшей бедности, которая только увеличилась для его вдовы и двух маленьких детей, оставшихся после него. Перед своей смертью он писал к брату-полковнику трогательное письмо и поручил ему своих детей. Вдова ожидала ответа; он не приходил. Она написала сама: прежнее молчание. Она была мать; она видела своих детей, умирающих от голода, осведомилась, где находится двадцать второй линейный полк, которым командовал д’Арсенн, и, взявши за руки своих детей, пошла с ними пешком в Брюггский лагерь. Это было далеко. Она шла из департамента Геро[112]. Пришедши в Остенде, бедная женщина спрашивает квартиру полковника д’Арсенна. Она была покрыта лохмотьями, нищая: слуги прогнали ее. Она плакала, говорила, что она сестра полковника: ее прогнали еще с большей грубостью. Странность этого случая заставила одного из слуг сказать о нем своему господину. Полковник нахмурился, вспомнил, что точно у него был брат, но приказал своим слугам выкинуть за дверь потаскушку, которая осмеливается принимать имя его невестки.
Иоахим Мюрат
111
Многие современники и особенно современницы в своих воспоминаниях оставили выразительные описания внешнего облика зятя Наполеона, маршала Франции, впоследствии короля Неаполитанского Иоахима Мюрата (1767–1815). Вот, например, как описала его польская графиня Анна Потоцкая: «На следующий день (28 ноября 1806) принц Мюрат, тогда великий герцог Бергский, вступил со своей свитой в Варшаву верхом, с необычайной пышностью — сияя раззолоченными мундирами, разнообразными султанами, золотыми и серебряными нашивками… Это был великий человек, или, вернее, человек высокого роста, с лицом хотя и красивым, но неприятным, лишенным благородства и выразительности. Своим величественным видом он напоминал актера, играющего роль королей. Искусственность его манер бросалась в глаза и видно было, что в обыденной жизни он держит себя иначе. Выражался он недурно, так как очень тщательно следил за собой, но его гасконский акцент и некоторые солдатские выражения как-то не вязались с его титулом «принца». Он очень любил описывать свои военные подвиги и в продолжение по крайней мере часа рассказывал нам (Мюрат остановился в Варшаве в доме у Потоцких. —