Легко предположить, что князь Экмюльский был раздосадован принятыми императором решениями о дроблении сил 1-го корпуса. И все же начало войны с Россией, казалось, не предвещало Великой армии грядущей катастрофы. Русские армии, не оказывая сопротивления, откатывались на восток. «Мы без боя заняли Вильно и вынудили русских очистить всю Польшу, — радостно сообщал Даву жене пять дней спустя после начала похода, — это… — великая победа»{359}.
Однако, чем дальше солдаты Наполеона уходили на восток, тем все менее радужными для них становились перспективы дальнейшего развития событий. Французам не удалось помешать войскам 1-й и 2-й русских армий соединиться под Смоленском[135]. По мнению А. П. Ермолова, «грубая ошибка Даву была причиною соединения наших (т. е. русских) армий…». Иронизируя по этому поводу, Ермолов писал: «Наконец 2-я армия прибыла к Смоленску; совершено соединение (с 1-й армией)! Тебе благодарение, знаменитый Даву, столько пользам России послуживший!»{360}. В своей критике действий героя Ауэрштедта и Экмюля герой Отечественной войны 1812 г. был прав лишь отчасти. Во время своего марша к Смоленску Даву приходилось в куда большей степени «сражаться» с данным ему Наполеоном в помощники императорским братом — королем Вестфалии Жеромом Бонапартом и действующим совместно с ним другим королем — зятем императора Иоахимом Мюратом, чем с русскими войсками. Несогласованность действий отдельных частей Великой армии стала для нее настоящим бичом. Амбициозные, не привыкшие подчиняться никому, кроме императора, командующие корпусами Великой армии, наделенные властелином звучными титулами герцогов, князей и даже королей, без конца ссорились друг с другом. Это, разумеется, мешало скорректированным действиям их частей, ставя под вопрос успех той или иной боевой операции.
Компан
Особенно частые и бурные «выяснения отношений» происходят между Даву и Мюратом. В сражении под Вязьмой между ними «вышли опять крупные недоразумения и Мюрат чуть не поднял руку на Даву, а затем плакал от досады и, чтобы заглушить чем-нибудь свою злобу, бросился преследовать русские войска по гжатской дороге»{361}.
Во время Бородинского сражения[136] находившийся на правом фланге Великой армии корпус Даву в течение пяти часов подряд, неся огромные потери, атакует флеши у деревни Семеновской. Артиллерия Багратиона открывает убийственный огонь; русские полки левого фланга не раз ходят в штыковую атаку. «Посреди этого грохота Даву с дивизиями Компана, Десе и тридцатью орудиями быстро двинулся к первому неприятельскому редуту, — вспоминал адъютант императора граф Филипп де Сегюр. — Русские открыли ружейный огонь; лишь со стороны французов гремели орудия. Пехота двинулась, не стреляя; она спешила навстречу неприятельскому огню, чтобы его прекратить, но Компан, генерал этой колонны, и его храбрейшие солдаты падали раненые, остальные в отчаянии остановились под этим градом пуль, собираясь отвечать на него; тут подоспел Рапп заменить Компана, ему удалось бегом повести солдат в штыки против неприятельского редута. И вот он уже первый достиг его, как вдруг и его постигает та же участь: он получает свою двадцать вторую рану. Его замещает третий генерал, но и тот падает. Сам Даву ранен»{362}.
Князь Экмюльский пытается убедить императора прекратить бессмысленные лобовые атаки, попытавшись обойти левый фланг неприятеля. «Нет, — слышит он в ответ, — …это слишком далеко уведет меня от цели и заставит… потерять время»{363}. В итоге, «сэкономив» время, Наполеон оставляет на поле битвы, помпезно названной им «lа Bataille de Moskova», чуть не половину Великой армии[137]. По числу убитых и раненых в Бородинском сражении корпус маршала Даву занимает одно из первых мест.
Русская армия не разбита, но она отступает. Великая армия следует за ней по пятам. «Сентября 2-го (14-го), в час пополудни, пройдя через большой лес, — вспоминает француз — участник кампании 1812-го года, — мы увидали вдали возвышенность и через полчаса достигли ее. Передовые солдаты, уже взобравшиеся на холм, делали знаки отставшим, крича им: «Москва! Москва!». Действительно, впереди показался великий город… В эту минуту было забыто все — опасности, труды, усталость, лишения — и думалось только об удовольствии вступить в Москву, устроиться на удобных квартирах на зиму и заняться победами другого рода — таков уж характер французского воина: от сражения к любви, от любви к сражению»{364}.
Мюрат
Пламя вспыхнувшего на следующий день московского пожара, развернувшееся повсеместно партизанское движение, умелые действия Кутузова, совершившего свой знаменитый Тарутинский марш-маневр, не оставляют завоевателям шанса с комфортом перезимовать в Москве — единственном «трофее» русской кампании…
Оставив 18 октября московское пепелище, Великая армия двинулась в обратный путь. В ее арьергарде шли наиболее сохранившие боеспособность части 1-го корпуса герцога Ауэрштедтского. 3 ноября 1812 г. во время начавшегося отступления Великой армии корпус Даву был окружен русскими войсками неподалеку от Вязьмы. Лишь подоспевшие ему на выручку части Евгения Богарне и Иосифа Понятовского помогли арьергарду Даву спастись от полного разгрома. Тем не менее, избежав разгрома, князь Экмюльский не ушел от поражения. В бою за Вязьму 1-й корпус был разбит русскими войсками под командованием Мило-радовича, Платова и Уварова. Значение этого события в общем ходе кампании трудно переоценить. В бою под Вязьмой потерпел поражение один из «наиболее боеспособных и чисто французских корпусов «великой армии». Если до Вязьмы наполеоновская пропаганда списывала частые поражения на слабость своих «союзников» (немцев, поляков, португальцев и др.), то теперь вся армия знала — русские наголову разбили «природных французов». «Вчерашнее поражение 1-го корпуса… произвело плохое и опасное впечатление на все войска», — доносил Ней Наполеону после поражения под Вязьмой»{365}.
Обвинив Даву в том, что он якобы отступает слишком медленно, император передоверил командование арьергардом маршалу Нею с его 3-м корпусом. Ней шел в арьергарде ровно две недели, вплоть до рокового для Великой армии сражения под Красным 17 ноября 1812 г. Император со своей старой гвардией и остатками корпуса Даву[138] сумел после ожесточенного боя прорваться сквозь русское окружение к Орше, но шедший сразу за ним арьергард Нея угодил в расставленную Кутузовым ловушку. Вины Даву в этом, по большому счету, не было, так как он успел сообщить Нею о том, что «корпус Евгения[139] наполовину уничтожен, а сам он ни минуты не может ждать далее, чтобы оказать ему содействие»{366}.
После ожесточенного боя 18 ноября близ деревни Сырокорень 3-й корпус Великой армии перестал существовать. Вырваться из окружения и спастись удалось лишь самому Нею и еще примерно шестистам солдатам его корпуса. Явившись 21 ноября к императору в Оршу, Ней, «разгоряченный недавним сражением и расстроенный опасностями, угрожавшими чести армии, взваливал всю вину на Даву, несправедливо упрекая его в том, что тот покинул его. Когда, несколько часов спустя Даву захотел извиниться перед Неем, то получил в ответ лишь суровый взгляд и следующие слова: «Я, господин маршал, не упрекаю вас ни в чем; Бог все видел, Он и рассудит!»{367}.
Ней
137
Вопрос о потерях русской и французской армий в Бородинском сражении, несмотря на большую литературу, посвященную этой проблеме, до сих пор остается дискуссионным. Цифры потерь Великой армии, приводимые в различных исторических сочинениях, весьма разнятся.
138
К 9 ноября 1812 г. в корпусе Даву оставалось лишь 10 тыс. чел. (из 72 тыс. в начале Русского похода) /
139
Имеется в виду 4-й корпус Великой армии под командованием вице-короля Италии, пасынка Наполеона Евгения Богарне.