Впрочем, вне зависимости от того, был ли виноват в гибели 3-го корпуса маршал Даву, участь его 1-го корпуса оказалась так же трагична, как и судьба арьергарда Великой армии. При переправе через Березину (27 ноября) в корпусе герцога Ауэрштедтского насчитывалось только 3 тыс. человек, а к концу декабря 1812 г. в распоряжении Даву осталось всего-навсего 1,5 тыс. солдат и около 800 офицеров{368}. Это было все, что уцелело от его корпуса в несколько десятков тысяч человек…
Под занавес русской кампании, уже после отъезда императора во Францию[140], тем, что прежде именовалось Великой армией, командует король Неаполитанский Иоахим Мюрат. В прусском городке Гумбинен на военном совете между ним и Даву происходит примечательный диалог. Созвавший совет король Иоахим, дав волю своему озлоблению против императора, бросившего его вместе с остатками армии на произвол судьбы, воскликнул: «Служить долее безумцу невозможно! Прими я предложения англичан — я был бы таким же великим государем, как императоры России и Австрии». Присутствовавший на совете Даву резко его прервал: «Императоры России и Австрии — государи Божией милостью, а вы, если и король, то единственно по милости Наполеона и пролитой французской крови. Черная неблагодарность вас ослепляет»{369}.
В самом начале кампании 1813 г. принц Евгений, смешивший Мюрата на посту главнокомандующего, поручает Даву оборонять Дрезден. Там, однако, князю Экмюльс-кому доводится находиться всего каких-то десять дней (с 9 по 19 марта 1813 г.){370}. Более чем краткое присутствие Луи Николя в саксонской столице ознаменовано варварской акцией: по приказу Даву взорван «прекраснейший в Европе Дрезденский мост». В «Письмах русского офицера» Ф. Н. Глинки поэтому поводу сказано: «История напишет имя его (Даву) на свинцовой скрижали подле имен Герострата и Омара»{371}.
Прибывший вскоре к армии император находит для своего «железного маршала» более важное и ответственное задание, нежели уничтожение памятников искусства: «…я хочу сохранить за собою Гамбург, — пишет он Даву, — и не только в случае возмущения жителей или нападения полевых войск, но даже и тогда, когда против него будет действовать целый осадный корпус»{372}.
План Наполеона ясен: повелителю Европы надо во что бы то ни стало удержать за собой Северную Германию, а потому такая первостепенная «позиция», как Гамбург, не может быть отдана союзникам. Кому, как не Даву, поручить его защищать? У герцога Ауэрштедтского нет недостатка в упорстве — качестве, имеющем первостепенную важность как для осаждающих, так и для осажденных. К тому же он обладает другим чрезвычайно важным и в 1813 г., увы, редким качеством среди тех, кто окружает императора — личной преданностью властелину[141]. Как заметил один из биографов «железного маршала», «для Даву Наполеон был олицетворением Франции. Он являл собою консолидацию завоеваний Революции, имперскую славу во всем ее блеске и источник его собственного влияния и благополучия»{373}.
30 мая 1813 г. тридцатитысячный корпус Даву оккупировал Гамбург[142]. Со своей всегдашней обстоятельностью Луи Николя готовится отразить любую попытку неприятеля овладеть городом, будь то его немедленный штурм или долгая, многомесячная осада. Он собирает все запасы продовольствия, которые только можно раздобыть в близлежащей округе. По его распоряжению все постройки, все деревья, находящиеся за пределами городских стен, подлежат уничтожению, чтобы сделать местность перед укреплениями Гамбурга совершенно открытой и хорошо простреливаемой французской артиллерией. В поразительно короткий срок по приказу Даву сооружается невероятно длинный деревянный мост, соединивший Гамбург и Гаарбург. Старые городские укрепления спешно ремонтируются; там, где это необходимо, строятся новые. Проблему наличных денег герцог Ауэрштедтский решает обескураживающе просто: «Для того, чтобы заплатить своим войскам (жалованье), — свидетельствует Дедем, — он завладел деньгами Гамбургского банка»{374}. Правда, по словам того же Дедема, «маршал Даву совершенно ничего не брал лично для себя»{375}.
Союзники осадили Гамбург, собрав под его стенами значительные силы. Однако упорство осаждающих столкнулось с ничуть не меньшим упорством осажденных. Как выразилась об обороне Гамбурга Даву в 1813–1814 гг. Дезире Лакруа, она стала подлинной «вершиной его воинской славы»{376}. Перед герцогом Ауэрштедтским как командующим осажденным гарнизоном встают по крайней мере две (не считая, разумеется, необходимости отразить в случае необходимости вражеский штурм) задачи: во-первых, удержать от открытого бунта жителей Гамбурга; во-вторых, найти способ на максимально большой срок растянуть имеющиеся в городе запасы продовольствия. Первую задачу следует решить как можно скорее и радикальнее, хотя бы уже потому, что командующий русскими войсками, осаждающими Гамбург, генерал Беннигсен умудряется засылать в город своих агентов, подбрасывать с их помощью прокламации с целью побудить жителей поднять восстание против оккупантов-французов. Двух пойманных в городе шпионов противника публично расстреляли по распоряжению Даву… Одновременно, демонстрируя свою власть, беспристрастность, то, что он контролирует ситуацию в городе, «железный маршал» отдает приказ о казни солдата гарнизона, уличенного в попытке обворовать склад военного госпиталя. После всех этих показательных экзекуций Даву надеется, что мало у кого в Гамбурге возникнет желание выражать протест или, пользуясь случаем, заняться мародерством[143]. Вторую задачу Даву решает за счет «простой арифметики». Чем больше в городе людей, тем меньше в нем остается продовольственных припасов. Значит, надо сократить число жителей. И вот в самом конце декабря 1813 г. Даву распоряжается изгнать из города всех бедняков, пригрозив, что все не подчинившиеся его приказу будут наказаны розгами[144]. В злую декабрьскую стужу[145], без различия пола и возраста, тысячи до смерти перепуганных жителей Гамбурга были изгнаны из родного города. Не многим из них впоследствии довелось вернуться домой…
За то время, что Даву «отстаивает» Гамбург, в Европе происходит множество событий. После «битвы народов» под Лейпцигом, проигранной французами (16–19 октября 1813 г.), Наполеон фактически теряет контроль над Германией. С 1 января 1814 г. война, перешагнув через рейнский рубеж, полыхает во Франции. Короткая и яростная французская кампания завершается вступлением войск союзников в Париж (31 марта 1814 г.) и отречением Наполеона (6 апреля 1814 г.). 15 апреля 1814 г. парламентер союзников пытается сообщить о том, что свершилось во Франции, маршалу Даву. В ответ на его речи со стен Гамбурга гремят выстрелы. Герцог Ауэрштедтский не настолько легковерен, чтобы дать себя провести…[146]
В то, что империя действительно пала и во Франции восстановлена власть Бурбонов, Даву поверил лишь после того, как из самого Парижа пришло подтверждение удивительных перемен, происшедших у него на родине. 29 апреля 1814 г. оставшиеся в живых 15 тыс. французских солдат гамбургского гарнизона принесли присягу на верность Бурбонам и белому флагу древней монархии[147]. Две недели спустя Даву сдал командование прибывшему из Франции генералу Жерару.
По возвращении домой Даву пришлось оправдываться в своем поведении во время командования гамбургским гарнизоном. Его обвиняли в излишней, даже по меркам военного времени, жестокости, в том, что он приказал открыть огонь по парламентеру 15 апреля, в том, что по его приказу были изъяты деньги из Гамбургского банка, и т. д., и т. п. На все обвинения герцог Ауэрштедтский отвечает так, как до него и гораздо позже него отвечали на подобные обвинения многие военные: он всего лишь выполнял приказ…
141
«Никакой монарх, — пишет по этому поводу барон Дедем, — не располагал слугой более преданным и более верным» (чем Даву) /
142
О том, что произошло вслед за этим, в своих «Записках» ярко поведал Бурьенн: «…Даву заперся (в Гамбурге. —
143
Случаи мародерства эти единичные меры, однако, не пресекли. Как свидетельствует Бурьенн, «солдаты разрушали все гробницы… лежащие к северу от города, чтобы насытить свою жадность, отдирая от гробов украшавшие их по тамошнему обычаю серебряные бляхи и стаскивая с тел мертвых богатые ткани, которыми здесь обыкновенно укутывают… несмотря на гниющие испарения, которые не могли не усилить заразу и вероятно ей способствовали. Таким образом, мертвых не щадили более, чем живых…» /
144
Как пишет об этом Бурьенн, Даву выгнал «из города всех бедных, а потом всех бесполезных едоков», дав им на сборы 48 часов. Таких людей набралось «до пятидесяти тысяч». За промедление ослушникам грозили конфискация всего имущества и 50 палочных ударов «на прощание». Правда, из французской галантности, женщин было решено сечь розгами. Те жители, гласило новое распоряжение Даву, которые попытаются вернуться в город сразу же после выхода, «будут сочтены бунтовщиками… осуждены на смерть… и расстреляны» /
145
По словам Бурьенна, «в последних числах декабря, ночью, когда мороз был от шестнадцати до восемнадцати градусов, больные и здоровые, без различия пола и возраста, были стащены с постелей и выведены за город… утверждали, что многие старые люди погибли в городе и на пути» /
146
Когда генерал Беннигсен, командовавший осадным корпусом, сообщил об отречении Наполеона Даву, тот невозмутимо ответил: «Император Наполеон не передает мне приказы через русских офицеров» /