Высокая, стройная брюнетка, черные глаза которой на удлиненном лице, по словам современницы, «напоминали прекрасных дев Востока»{442}, Аглая не была склонна к меланхолии, но, напротив, обладала жизнерадостным и веселым характером[161]. За годы обучения в пансионе тетушки она отнюдь не стала «синим чулком» или салонной жеманницей, успешно проскользнув между Сциллой и Харибдой светского образования. Совсем не красавица, Аглая в то же время не была дурнушкой, умея располагать к себе собеседника и как-то незаметно, исподволь внушить доверие и желание излить душу.
Занявшаяся устройством судьбы Аглаи Жозефина организовала ее встречу с будущим супругом, пригласив для этого Нея в замок Гриньон, близ Версаля, где проживало семейство Огье. Первое свидание закончилось полнейшим фиаско: жених был робок и неловок, невеста — холодна и неискренна. Причиной столь досадного для Жозефины провала, как она вскоре выяснила, был нелепый костюм и смешная прическа явившегося в Гриньон Нея, сразу же замеченные и «оцененные» Аглаей. С другой стороны, Мишель, «опыт» общения которого с благородными девицами равнялся нулю, тоже испытал разочарование: эта воспитанная барышня «с манерами» — совсем не то, что ему нужно.
Жозефина, однако, не отказалась от задуманного. Аглаю она принялась убеждать в том, что Ней — герой, а потому достоин быть ее избранником; Мишелю она с не меньшим жаром внушала мысль о том, что мадемуазель Огье обладает всеми качествами, могущими составить счастье ее будущего супруга. Попутно искушенная в модах и искусстве куаферов жена первого консула взялась за внешность «героя», заставив его приодеться и сменить прическу.
Проведя эту «артподготовку», Жозефина посоветовала Нею подарить невесте какие-нибудь украшения, что тот вскоре и сделал, сопроводив подарок любопытной записочкой. В ней он писал о том, что просит Аглаю извинить его за скромность подарка; он не может предложить ей ни жемчугов, ни бриллиантов, ибо, по его глубокому убеждению, при помощи меча можно обрести лишь славу, но никак не богатство{443}.
Недолгий и странный «роман» Мишеля и Аглаи в конце концов завершился тем, чем завершаются многие романы. 5 августа 1802 г. в Гриньоне состоялась свадьба Мишеля Нея и Аглаи Огье. Первый консул подарил жениху великолепную саблю, украшенную драгоценными камнями, и, как он уверял, привезенную им с собой из Египетского похода. Его жена, в свою очередь, прислала молодоженам записку, где были такие слова: «Я хочу еще раз уверить вас в том, насколько Бонапарт и я заинтересованы в вашей свадьбе и какое удовлетворение он ощущает при мысли о том, что этот брак обеспечит счастье двух людей, к которым он испытывает особенно теплые чувства и уважение. Я разделяю вместе с ним оба эти чувства»{444}.
Мадам Ней
В браке Мишеля и Аглаи, состоявшемся при деятельном участии Наполеона и Жозефины, не было и намека на глубокое, искреннее чувство, иначе говоря — на любовь. «Это был брак скорее по расчету», — справедливо пишет о браке Нея и мадемуазель Огье Гарольд Куртц и столь же справедливо уточняет, что с годами Аглая стала для Мишеля верной супругой и заботливой матерью его детей{445}. Но тогда, в августе 1802 г., об этом, конечно, никто не мог сказать ничего определенного.
Впрочем, уже в сентябре 1802 г. Нею пришлось думать не о семейном очаге и перспективах его обустройства, а о делах служебных. В самом конце сентября[162], выполняя распоряжение первого консула, дивизионный генерал Мишель Ней отправляется в Женеву. Это было связано с разразившимся в сопредельной с Францией Швейцарией острым внутриполитическим кризисом. Сущность этого кризиса состояла в вооруженном противостоянии, возникшем между так называемыми «юнионистами» — сторонниками «единой и неделимой» республики по французскому образцу, представлявшими центральное, бернское правительство Гельвецкой республики, и так называемыми «федералистами», выражавшими взгляды жителей отсталых лесных кантонов Швейцарии и требовавшими восстановления традиционного кантонального государственного устройства Швейцарии. Вяло тлевшая в предшествующие годы вражда «юнионистов» и «федералистов» к осени 1802 г. вспыхнула ярким пламенем. Опираясь на поддержку Англии и Австрии, «федералисты» сумели установить свой контроль над большей частью страны, вынудив бернское правительство спасаться бегством в Лозанну.
События в Швейцарии существенным образом поколебали систему «дочерних республик», созданную Францией во второй половине 90-х годов, фактически «изъяв» из нее марионеточную Гельвецкую республику. Первый консул, естественно, не мог «пустить дело на самотек» и счел для себя необходимым вмешаться во внутришвейцарский конфликт. Повод для такого вмешательства долго искать не пришлось. «Эмигрировавшее» в Лозанну законное правительство обратилось к Наполеону с просьбой выступить третейским судьей в споре между «юнионистами» и «федералистами». Первый консул немедленно откликнулся на эту просьбу, для начала направив в Швейцарию своего адъютанта генерала Раппа с прокламацией, призывающей противников прекратить вооруженную борьбу. Видимо, для того, чтобы его призыв был услышан, Бонапарт приказал Нею с армейским корпусом, отданным в его распоряжение, без промедления оккупировать Швейцарию. Стоило Нею явиться со своим корпусом в альпийскую республику, как умиротворение по-французски состоялось в считанные дни. Отряды «федералистов» даже не пытались оказать сопротивления вооруженным «посредникам», благоразумно уступив силе.
Впрочем, и сам Ней предпочел разрешить конфликт, не прибегая к силовым методам. Когда к нему явилась депутация с ключами от ворот городов, особенно ревностно поддержавших в свое время «федералистов», Ней отказался их принять. «Мне не нужны ключи, — заявил он, — мои пушки в состоянии вышибить ваши ворота». И затем примирительно добавил: «Пусть ваши сердца преисполнятся покорности, достойной дружбы Франции»{446}.
Вооруженная миссия Нея в Швейцарию завершилась полным успехом[163], и, по-видимому, одним из составляющих этого успеха было то, что военный негоциатор не пытался достичь цели, полагаясь исключительно на грубую силу. Он прибег к переговорам, дипломатическим методам урегулирования конфликта, выступив перед сенатом Гельвецкой республики в Берне с изложением точки зрения французского правительства. По мнению одного из его биографов, в значительной мере успех Нея заключался в такте и дипломатичности, проявленной им во время выступлений в Берне, сделанных на французском и на немецком языках{447}.
По возвращении Нея из Швейцарии Наполеон поручил ему (29 августа 1803 г.) командование войсками военного лагеря в Компьене. Там находилась часть войск, предназначенных участвовать в предполагаемом вторжении в Англию{448}.
Четыре месяца спустя (28 декабря 1803 г.) следует новое назначение. Первый консул вновь доверяет Нею ответственный пост. На сей раз — это пост командующего военным лагерем Монтрейля{449} — самого южного из лагерей, где собираются войска для участия в грандиозной десантной операции на Британские острова. В письме Наполеона к Нею по этому поводу есть такие слова: «Полностью доверяя доблести, опытности и преданности дивизионного генерала Мишеля Нея, (первый консул) назначает его главнокомандующим войсками, собранными в лагере Монтрейля…»{450}.
161
«Девица Огье, — пишет об Аглае герцогиня д’Абрантес, — воспитывалась у г-жи Кампан… получила превосходное воспитание; добрые семена пали на хорошую землю. Меня привлекала к ней простодушная прелесть ее, и тем сильнее, что она была естественна. Г-жа Ней отличалась тогда больше робостью, нежели чем-нибудь другим… В г-же Ней есть качество, достойное хвалы, и редкое больше, нежели думают: она любит свет и для самой себя и для него, то есть старается, чтобы окружающие ее наслаждались ее умом и прекрасными дарованиями. Есть какая-то нежность и доброта в ее улыбке, ум в ее больших… глазах, и, что еще лучше, чрезвычайная веселость в ее характере. Все это вместе называют очарованием. Г-жа Ней превосходно играет в комедии и поет очень хорошо. Голос ее невелик, но звуки его верны, чисты, и напев прелестен; она хорошо произносит слова, и я всегда с удовольствием вспоминаю то время, когда, аккомпанируя себе своими маленькими белыми пальчиками, она мимолетом, в Мальмезоне, певала мне одну из прелестных canzonne Кресшентини, проходя вместе со мной через галерею в театр» /
163
«Весь этот швейцарский эпизод проливает неожиданный свет на характер Нея, — пишет по этому поводу Гарольд Куртц. — Этот человек, погибший вследствие своей политической недальновидности, показал себя способным… на хорошо продуманную и энергичную политическую акцию» /